Кунград

На сайте:

История › Библиотека › Поход на Аму-Дарью и в текинский оазис уральских казаков в 1880-81 годах. › Поход на Аму-Дарью и в текинский оазис уральских казаков в 1880-81 годах. часть 2.

Поход на Аму-Дарью и в текинский оазис уральских казаков в 1880-81 годах.


В 7 часов утра 25 декабря я выступил на фуражировку по асхабадской дороге, с отрядом из 4-х сотен казаков, с 2-мя ракетными и с 1 гелиографным станками. Кроме моего дивизиона еще были приданы: сотня Таманскаго и сотня Оренбургскаго № 5 каз. полк. При отряде состояло около 300 фурштатов, деньщиков, торговцев и разных нестроевых с вьючными и подъемными лошадьми. Отправляя меня, полк. Куропаткин просил быть, как можно, осмотрительнее, чтобы не было никакой потери. Отойдя верст 10 от лагеря, мы встретили два кишлака, в которых оказались продовольственные запасы. Выставив пикеты и оставив две сотни в строю, я начал фуражировку. В 12 часов подан был мною сигнал «сбор»; сотни собрались скоро; но нестроевая команда так увлеклась раскапыванием всякаго добра, что сигнал, повторяемый всеми трубачами, в продолжении ½ часа времени, мало помогал сбору; пришлось в дело пустить нагайки, чтобы собрать всех этих безпардонных людей. В половине перваго колонна тронулась обратно. В это время боковые патрули дали знать, что справа из песков идет масса неприятельской конницы, на которую сначала патрули не обращали внимания, полагая, что это фуражирует [46] кавказская кавалерия. В это время колонна переходила один за другим три круто-берегие ручья, перерезывавшие нам дорогу, и растянулась. При известии о неприятеле на всю нестроевую нашу обузу напала паника; несколько человек оставили в ручьях лошадей и тюки, загромоздивши спуски, и бросились бежать. Поднялся крик. Переправившиеся через ручьи ударились было скакать в лагерь... Одним словом вышла суматоха. К довершению всего текинцы перешли в галоп и весьма быстро приближались к нам. По моему приказанию войсковые старшины Бородин и Греков быстро развернули свои сотни направо и спешили часть людей, чтобы закрыть колонну с угрожаемаго фланга. Командир ракетнаго взвода, штабс-капитан Волосатов, выбрав удачно позицию, пустил несколько ракет, которых так боятся лошади средне-азиатцев. Сотник Амарцев со взводом оренбургцев послан был мною вперед колонны удержать бегущих фуражиров и сплачивать их в одну плотную массу. Старшему гелиографисту приказано мною дать гелиограмму на право-фланговую калу о появлении неприятеля. К счастию близь нашей дороги находился холм, с котораго станция гелиографа на право-фланговой кале была видна; следовательно гелиограмма должна была дойти по назначению 34. Бог помог нам в эти критическия минуты перейти все ручьи. Видя [47] бывший безпорядок на переправе, текинцы, наверное, все-таки бросились бы на нас в атаку; но в это время появилась у них с флангу бегущая к нам на выручку стрелковая рота 13-го Турк. лин. баталиона с подпоручиком Агафоновым 35. Текинцы начали заходить к нам в тыл; где с ними во все время дальнейшаго движения переведывалась бывшая в ариергарде Таманская сотня.

Не доходя версты 3—4 до лагеря; колонну встретили генерал Скобелев и полковник Куропаткин. За ними шли войска в подкрепление которое было уже не нужно. Потери в фуражировавшей колонне не было; но, трое персиан, служителя отрядных переводчиков, наиболее увлекшиеся фуражировкой и потому отставшие, были убиты.

Все, нафуражированное нами, было отобрано в продовольственный склад. При последующих фуражировках отбиралась четвертая часть. Что касается до довольствия людей; то нам шла так называемая «морская провизия». Некоторых припасов этой провизии вовсе не было в запасе, другие же припасы отпускались не в положенном количестве. Но что же было делать, когда продовольствия было вообще мало. Всем было известно, что наша база была далеко от места действия, а перевозочныя средства не в достаточном количестве.

Никто на недостатки и не жаловался. Войска [48] были уверены, что все это происходит единственно в силу местных условий военных действий.

27 декабря дивизион конвоировал генерала Скобелева в Самурское укрепл., откуда вернулись вечером, в этот же день и привезли с собою 280 боевых ракет, полученных в Самурском. Во время следования, по личному приказанию командующаго войсками, уральцы охотились за мелькавшими вдали неприятельскими всадниками и двух из них взяли в плен.

По приходе в лагерь, дивизион был потребован на правый фланг осадных работ и стал бивуаком у Ольгинской калы.

С 28 числа дивизион начал нести трудную траншейную службу. Каждодневно сначала по 100, а за тем по 50 челов. требовалось в траншейный караул. 28 числа открыта была 2-я параллель.

Перед вечером 28 декабря с ординарцем своим Биженчем 36 я ходил с докладом к полк. Куропаткину во 2-ю параллель. При возвращении он просил меня зайти на редут № 1 (в 1-й параллели) и пригласить к нему заведывающаго артиллерией праваго фланга подполковника Мамацева. С Мамацевым я был знаком и он встретил нас с Биженчем очень радушно, велел подать чаю и закусить, спросил, нужно ли ему [49] взять с собою револьвер. Мы посоветовали взять потому, что в траншеях были большия пространства, не занятыя войсками. Он просил нас посидеть у него, так как, говорил он, на него напала какая то тоска, и он рад будет, по возвращении провести с нами вечерок. Мамацев ушол; мы остались у него в кибитке. По уходе его я вспомнил, что полк. Куропаткин приказал назначить к нему на завтра, к 4 часам утра, 10 чел. хороших стрелков; а потому мы вскоре пошли на свою Ольгинскую калу сделать это распоряжение, надеясь потом вернуться к Мамацеву. На всем протяжении наших осадных работ была полная тишина. Только что мы уселись в нашей юламейке, и я позвал вахмистров, как в траншеях началась стрельба; послышались крики, за тем несколько залпов, потом грянули пушечные выстрелы, затрещали картечницы, и вскоре все слилось в один непрерывный гул выстрелов. Мы выскочили на наш вал, и пред нами открылось величественное зрелище: в темноте ночи все наши траншеи обрисовывались огненными линиями от безпрерывнаго ружейнаго огня. Изредка перерезывали воздух огненные шары с нашей мартирной батареи. Орудийный огонь был в особенности силен с батарей № 3 и 5 й обоих редутов праваго фланга. С право­фланговой калы (от нас сбоку) тоже раздавались залпы и пушечные выстрелы. Это была первая отчаянная вылазка текинцев.

Отправив войск. старш. Бородина с резервом [50] бегом на редут № 1, я вскоре на лошади тоже прибыл на этот редут. Здесь неприятель уже был отражен до нашего прибытия. От командовавшаго здесь резервами подполковника князя Голицына я узнал, что во второй параллели убито много офицеров и в том числе наш бедный Мамацев 37, так радушно угощавший нас за 1/2 часа до своей смерти. Тут же узнали мы, что 4-й баталион апшеронцев сильно пострадал и лишился знамени 38. Вскоре фургоны Краснаго Креста начали свозить на перевязочный пункт у Ольгинской калы целыя груды наших убитых и раненых.

Эта отчаянная вылазка гарнизона была отражена, при помощи резервов, на всех пунктах.

29 числа к нашей Ольгинской кале начали стягиваться войска, назначенныя служить резервом при штурме группы кал, находившихся саженях в 60-ти от главнаго вала крепости.

В 2 часа дня была открыта сильная бомбардировка крепости, а в 3 часа колонны пошли на штурм на вышеназванныя калы. Бой длился довольно долго; наши войска взяли все три калы, которыя получили название «Великокняжеской», «Охотничей» и «Туркестанской». В штурме участвовал от дивизиона бывший в тот день [51] траншейный караул, в котором убит казак Уральской сотни Григорий Горшков и ранен казак Темнов.

30 декабря от дивизиона было потребовано во вновь занятыя калы 100 чел. пеших казаков 39. А вечером, в случае вылазки, велено было послать туда и остальную половину дивизиона. Начальником траншейнаго караула на этот день был назначен командовавший Оренбургской сотней, эсаул Петров, а командовать резервом назначен был войск. старш. Бородин.

Мне в этот вечер почему-то не спалось, и я лежал у себя в юламейке, читая книгу. Юламейка у нас была общая с Г. О. Бородиным; который в это время спал. На столе горела свеча, дверь юламейки была отворена. В траншеях была тишина. Вдруг в половине 12-го раздалась знакомая ружейная трескотня, залпы и гром пушек. Я разбудил Бородина, а сам выскочив из юламейки, крикнул: «в ружье». Люди были совершенно готовы и лежали на фронте, который у нас был обращен к тылу, так как на стороне, обращенной к крепости, была кала и вал. Еще 2 минуты и резерв убежал бы в передовыя траншеи, оставив меня охранять калу с 20—30 чел. Но вдруг блеснула с тылу линия огоньков, послышался свист пуль и затем раздались пронзительные гики текинцев, которые по­неслись на калу. Сотни дали залп, другой, ракеты описали свои огненныя линии и осветили толпы нападавшей на нас с тылу неприятельской [52] конницы. Залпы были на близком разстоянии и при том были для текинцев совершенной неожиданностью. Они все быстро ускакали назад; но до самаго разсвета перед калой виднелись одиночные всадники вероятно собиравшие трупы. Бог нас видимо спас. Сделай они нападение немного позже, когда бы ушол резерв, и 20—30 челов. едвали бы устояли. А между тем в Ольгинской кале, бывшей в моем заведывании, хранились: казенные денежные ящики, большие запасы динамита и пороха, наши сотенные значки, и около самой калы был разбит дивизионный лазарет 21 пех. дивизии, состоявший тоже под нашим охранением. Поутру наши драбанты нашли в нашей юламейке 7 пуль и самая юламейка была пробита. Это значит, что текинцы целили на мою горящую свечку, ибо больше на биваке огня не было.

Вылазка в эту ночь из крепости была направлена главным образом на левый фланг осадных работ, где на редуте № 3 неприятель имел временный успех. На всем остальном протяжении наших траншей вылазка была отбита.

Из главнаго лагеря заметили по залпам нападение на нашу Ольгинскую калу, и потому вскоре прибежала к нам рота Самурскаго полка, направленная сюда самим генералом Скобелевым.

В час ночи я получил приказание, сдав калу самурцам, идти с дивизионом в конном строю на редут № 1-й, где и поступить в распоряжение полковника князя Эристова.

Кавалерийский отряд князя Эристова состоял [53] из эскадрона драгун и 4-х сотен казаков при 2-х орудиях. Перед разсветом отряд этот выступил в пески и, обойдя северный фронт Геок-Тепе, вернулся обратно. Цель движения этого отряда была проверить добытое откуда то сведение, что текинцы будто бы уходят из Геок-Тепе. Оказалось, что слух был не верен; напротив мы видели, что несколько шаек пробирались в крепость.

Мы вернулись с этой проездки часов в 11 утра 31 декабря и были направлены в главный лагерь, перенесенный в этот день под самыя стены крепости, на разстояние не более 900 шагов от главнаго вала.

Служба сделалась еще труднее. От дивизиона ежедневно требовалось: в траншейный караул— 50 чел., в ординарцы и навести до 30 чел., конная полусотня на ночь в Ольгинскую и Право­фланговую калу для содержания разъездов; кроме того изредка посылалось по взводу или по два с фуражировавшими колоннами. Если прибавить к этому домашний расход людей и наряд на наблюдательныя станции, то понятно будет, что людей на две смены далеко не доставало. К этому еще нужно сказать, что прибывание на свободе в лагере нельзя было назвать отдыхом, как потому, что пули свистали в лагере безпрерывно, так и потому, что на ночь люди все выводились на фасы лагеря и должны были быть в полной готовности.

На фасе дозволялось только сидеть и дремать, имея ружье в руках. В траншеях нельзя было и дремать, потому что казачьи траншейные караулы, [54] в последние дни осады, были в Саперном и Ширванском редутах, находившихся шагах в 80 от главнаго вала. Здесь ночью слышны были все крики и даже разговоры текинцев.

Положение бедных наших лошадей было поистине самое печальное. Корму почти не было, разве доставалась одна солома и 2—3 пригоршни овса; бывали случаи, что и напоить их было некому, потому что люди были все в разных раскомандировках. Лошади стояли открыто, не защищенныя никаким завалом и гибли от текинских пуль. В продолжение 13-ти дней—этого самаго труднаго периода нашей службы (с 31 декабря до 12 января) лошадей убито в Уральской сотне—19, в Оренбургской с ракетным взводом—26. Много лошадей было переранено.

Все огни в лагере с наступлением темноты велено было тушить, чтобы не привлекать на них выстрелы из крепости. Вокруг лагеря закладывались секреты, люди сидели и полулежали, в полной готовности на своих фасах. Изредка раздавался в разных местах кавалерийский сигнал «слушай», играемый конными разъездами; и это была отрада, как знак, что все пока благополучно. Как только наступало утро, люди наскоро готовили себе чай и обед в десяточных и седельных котелках, поили лошадей и шли на смену в траншеи. Там иногда, если неприятель держал себя скромно, полк. Куропаткин, находившийся все время осады в Великокняжеской кале, разрешал людям отдыхать и варить пищу в этой кале. Иногда траншейному караулу было [55] легче, нежели «отдыхающим» в лагере. В траншеях все-таки было закрытие; в лагере не было нигде безопаснаго места. Здесь каждодневно убивали и ранили по нескольку человек. Несколько человек было убито и вновь ранено в госпитале Краснаго Креста, хотя госпиталь и был закрыт небольшим траверсом. Наш фельдшер Калентьев, раненый 31 декабря в траншеях пулей в ногу, лежа в госпитале, получил другую более серьезную рану, от которой чуть было не умер.

1-го января, по приказанию коменданта лагеря, из всех оставшихся на лицо людей дивизиона, велено было сформировать конную сотню, назначенную конвоировать довереннаго купца Громова, отправлявшагося с деньгами, по надобностям отряда, за персидскую границу. С придачей ракетчиков, драбантов, обозных и прочаго люда удалось набрать 97 нижних чинов, составивших эту сотню, под начальством эсаула Петрова. Сотня, проводив довереннаго верст 15 от лагеря, возвращалась обратно, как вдруг, в одном из ущелий Копет-Дага, была аттакована текинцами. Казаки спешились, сбатовали лошадей и начали отстреливаться. Между тем, безпокоясь об сотне, я просил коменданта перед вечером выслать по той же дороге еще сотню. Был выслан эскадрон драгун. Текинцы с вершин гор заметили это и разсеялись. Сотня Петрова вернулась в лагерь часов в 9 вечера и привезла 3-х раненых нижних чинов. 40 [56]

2-го и 3-го января дивизион потерял 2 убитых казаков Оренбургской сотни и 3 раненых 41.

4-го января утром дивизион, за исключением 50 человек траншейнаго караула, ходил на фуражировку в ближние кишлаки.

Ночная вылазка текинцев 4 января застала меня в передовых траншеях, куда я ходил, по возвращении с фуражировки, с докладом к полковнику Куропаткину. Вылазка эта не была уже неожиданностью для наших войск, потому что с наблюдательных наших станций, войска с вечера были извещены о том, что текинцы спускаются со стен в ров 42. Войска были поэтому в ожидании и, как только толпы кинулись из своего рва на 3 параллель и редуты, в тот же момент попали под смертоносный огонь наших войск. Текинцы были везде отбиты блистательно и понесли громадныя потери. В этот день в дивизионе 2 нижних чина ранено и 1 контужен 43.

Ночью с 5 на 6 января Уральской сотни сотник Кунаковсков, находясь в траншейном карауле на Ширванском редуте, измерил ров крепости, при чем ходил туда три раза. За этот подвиг мне велено было сей час же изготовить наградный лист на Кунаковскова о награждении [57] его орденом св. Георгия по статуту. Ходившие с ним охотниками 13 Турк. лин. баталиона унтер-офицер Константинов и казак Уральской сотни Сафрон Тетиков получили тут же знаки военнаго ордена.

На основании добытых сведений о разстоянии до рва наших передовых траншей и ширине и глубине этого рва начаты минныя работы утром же 6 января. Минный спуск вырыт во рву сапернаго редута, в 24 саженях от главнаго вала крепости.

Весть об измерении рва и заложении мины быстро разнеслась по лагерю. Вот, даже вовсе незнакомые офицеры Казказских войск, приходили лично поздравить и пожать руку сотнику Кунаковскову, как храброму офицеру, вполне достойному высшей военной награды—ордена св. Георгия.

Около полудня 6 января в лагере состоялся парад. По окончании молебствия и окроплении знамен, генерал Скобелев, вызвав вперед всех офицеров и, встав в наш круг, высказал, что ему крайне больно, чти в отряде явилось некоторое малодушие. «Я уверен, господа, говорил генерал, что вы все понимаете причину переноски лагеря под самыя стены крепости». При этом генерал разъяснил причину постановки им лагеря вплотную к нашим передовым траншеям; но, конечно, мы все сознавали рациональность этой меры, видя наши потери при вылазках 28 и 30 декабря, которыя были бы гораздо менее, если бы лагерь тогда был ближе к траншейным [58] работам. Такое удаление лагеря от траншей вредно действовало на моральное состояние войск.

С 6 часов вечера этого дня начался страшный ураган; масса пыли летела на лагерь; на 5 шагах ничего не было видно. Ожидая, в это удобное для текинцев время, их вылазки, войска лагеря стояли все время под ружьем до глубокой ночи, когда буря стихла и начали посылаться кавалерийские разъезды.

От трудов без отдыха и без сна, стоя в ружье на фасах, люди были возбуждены до болезненности. Малейшая промелькнувшая тень, шорох собаки или лошади были достаточной причиной подозрения о приближении неприятеля. В эту ночь несколько лошадей торговцев—армян на базарчике сорвалось с коновязей. Росположенные рядом с базарчиком драгуны и Кубанские казаки открыли пальбу. Пальба эта заразила и прочия войска, стоявшия на нашем фасе. Между тем от Уральской сотни было заложено в эту ночь 10 человек в секрете против этого фаса. Тотчас же я приказал бывшему при мне сотнику Паленову пробежать по фасу и прекратить стрельбу. Пальба прекратилась; но один из бывших в секрете—казак Кулагин был тяжело ранен, от чего, спустя несколько дней, и умер.

7 января утром я, по обыкновению, пошол в передовыя траншеи на поверку караула. В это время полковник Куропаткин, находясь на Ширванском редуте, подал сигнал «все и отбой», при чем я узнал, что генерал Скобелев приказал предложить текинцам перемирие для уборки тел, лежавших грудами перед нашими [59] передовыми траншеями. Лежавшия груды тел были последствием губительнаго огня наших войск при вылазке текинцев 4 января и начали уже разлагаться. С нашей стороны из бойницы Ширванскаго редута какой то туркмен—иомуд начал кричать текинцам, предлагая перемирие для уборки тел и объяснил, что у нас для этого стрельба прекратилась. Текинцы тоже прекратили стрельбу, и по немногу, как они, так и мы начали выползать на вершины своих валов. Условились, чтобы с каждой стороны вышло для переговоров по три человека. У них вышли трое каких то батырей, с нашей стороны вышли три офицера (подполковник Ямудский, войсковой старшина Есипов и подпоручик Еникеев), в сопровождении трех солдат с ружьями. Но текинцы закричали со стен, чтобы солдат с ружьями вернули, что было исполнено. Текинские парламентеры остановили наших офицеров от себя в 3 шагах и начали переговоры. Они наотрез отказались убирать тела, говоря, что мертвым все равно, где ни лежать. Эти парламентеры выказали при этом свое знание распознавать наши чины по пагонам, отличив Ямудскаго и Есипова, как имеющих большие чины, нежели Еникеев, котораго они называли кишкенте-тюря, т. е. маленький, незначительный начальник. Выразили, что конвоиров солдат вернули они потому, что солдаты были с ружьями, чего при переговорах вовсе не нужно; высказали, что они знают правила для наших офицеров — ходить всегда с шашками и револьверами; как и вышли к ним наши офицеры, и что они на это [60] не в претензии, но что простой солдат может быть и без ружья. На вопрос, зачем они подвергают опасности свои семейства в крепости и не удаляют их, текинцы ответили, что семейства свои они вывезут, когда будет опасность, но что теперь опасности для себя они никакой еще не видят. При этом текинцы высказали, что они считают себя подданными хивинскаго хана и потому удивляются, зачем русские пришли к ним; следовало бы, говорили они, обо всех текинских делах переговариваться с этим ханом 44.

Между тем, во время этих переговоров, некоторые из наших офицеров, стоя на валах траншеи, задавали разные вопросы текинцами. Те сначала отвечали, но за тем закричали, что для всех переговоров вышли люди с обеих сторон и следовательно им попусту разговаривать не нужно.

При начале переговоров и во все время ведения их по стене крепости ходили какие то два текинца и предупреждали громко своих людей, что, если кто из них выстрелит, то сей час же будет повешен. По окончании переговоров эти же текинцы закричали нам, чтобы мы сходили с своих валов, потому что они сей час будут стрелять.

Вообще, во время переговоров, текинцы держали себя с большим достоинством. [61]

Переговоры продолжались около часу, и за тем пальба закипела еще ожесточеннее.

8 января в дивизионе ранено 3 ниж. чина 45.

9 января в траншейном карауле убит Уральск. сотни казак Бирбей Чуданов и ранен 1 Оренб. казак.

10 января в лагере ранен Уральск. сотни казак Домашнев.

11 января в траншейном карауле тяжело ранен казак Джалдыбаков, только что получивший георгиевский крест за отличие 23 декабря. Джалдыбаков от этой раны умер.

Вечером 11 января в лагере был молебен, и объявлена диспозиция штурма на 12 января. От дивизиона приказано было назначить: на штурм 100 нижн. чинов пешком в колонну полк. Куропаткина и две конныя полусотни—для занятия право-фланговой и Ольгинской калы. Вследствие этого вечером же 11 января Уральская полусотня с сот. Второвым ушла в право-фланговую калу, а Оренбургская полусотня с сотник. Колотинским в Ольгинскую калу. Ракетный взвод в пешем строю назначен был идти на штурм с 3 баталионом Ширванскаго полка.

Начались приготовления к штурму. Эта ночь была последнею для многих.

По общей диспозиции, отданной на 12 января, войска для штурма были разделены на три колонны и общий резерв. 1-я правая колонна—полк. Куропаткина, состоявшая из 10 ½ рот, спешенной сотни Оренбургско-Уральскаго дивизиона и 6 [62] орудий, должна была штурмовать стену у обвала, который должен был образоваться после взрыва мины.

2-я левая колонна—полк. Козелкова, состоявшая из 8 ½ рот при трех орудиях должна была в то же время, как и 1-я; штурмовать пробитую в стене артиллерийскую брешь, левее от нас сажен на 150.

Сигналом для начатия штурма этими двумя колоннами должен был служить взрыв, мины, против нашей—1-й колонны.

3-я колонна—подполковника Гайдарова, из 1 ½ рот, 1 ½ сотни Кубанских казаков и 5 орудий имела демонстративную цель. Она должна была начинать свои действия раньше нас, с самаго утра, с западной стороны крепости, и только при успехе первых двух колонн, должна была тоже идти на штурм от Мельничной калы.

В общем резерве, под начальством самаго командующаго войсками, было 21 рота и 24 орудия.

Гарнизонами в разных калах и редутах оста­вались 3 роты и две сотни казаков при 26 орудиях.

В лагере оставались деньщики и другия нестроевыя команды при одной сотне Оренбургскаго № 5 полка.

К 7 часам утра спешенная сотня дивизиона прибыла в Великокняжескую калу, где полк. Куропаткин объявил частную диспозицию по своей колонне.

По этой диспозиции наша сотня сейчас-же должна была занять передовую саперную траншею и [63] саперный редут и окарауливать их до взрыва мины. На время взрыва мы должны были отойти назад к Охотничьей кале. После взрыва сотня должна была снова быстро занять саперные редут и траншею, и открыв огонь по стене, прикрывать тем штурмующия войска. Оставаясь тут в резерве, сотня должна была идти вперед, когда последует на это приказание полк. Куропаткина.

3-й баталион ширванцев и рота охотников должны были идти на штурм в голове колонны, а за ними во 2 линии должны были следовать две роты 13 Туркест. лин. баталиона.

Я получил назначение командовать резервом штурмовой колонны. В резерв этот входили: спешенная сотня дивизиона, 3 рота 5-го Тур. лин. баталиона, 1, 2 и 12 роты Шерванскаго полка, одно горное орудие и 8 мортир.

Резерв этот, занимая наши передовые редуты и траншеи, должен был охранять правый фланг и тыл своей штурмовой колонны.

В 7 ½ часов мы уже расположились на назначенных местах. Уральцы занимали саперный редут, откуда ведена была минная галлерея; оренбургцы—были на самой мине, в головной траншее.

Отсюда до крепостной стены было не более 15 сажен.

В колонне подполковника Гайдарова с ранняго утра слышалась кононада и ружейная трескотня. В 7 ½ часов наша артиллерия со всех батарей, против юго-восточнаго фронта крепости, открыла огонь по бреши в стене (против колонны полк. [64] Козелкова) и по внутренности Геок-Тепе. Неприятель отвечал весьма энергично из своих трех орудий и пускал целые снопы пуль из бойниц в стене. Вся эта масса чугуна и свинца, как с нашей стороны, так и из крепости летела над траншеями.

Пальба разгоралась все более и более. За полчаса до взрыва мины, польба дошла до высшей степени, при чем иногда наши же осколкы гранат летели в занимаемыя нами головныя траншеи. Так один осколок, впрочем на излете, попал в ногу сотн. Кунаковскому; но этот храбрый офицер не пожелал идти на перевязычный пункт.

Находившиеся недалеко от нас Туркестанский горный взвод также стрелял учащено. Командир его, наш добрый товарищ—штабс-капитан Грек—весь отдался своему делу. Звонкая его команда "первое," "второе"—раздавалось отчетливо среди гула выстрелов, свиста пуль, шума и треска лопающихся гранат. Желая проследить полет своих снарядов, Грек только что вскочил на банкет, как неприятельская пуля попала ему прямо в глаз и пронизала голову. Бездыханное тело этого храбраго офицера свалилось в траншею.

По нашей траншеи, то и дело сновали взад и вперед саперные и инженерные офицеры. Скоро они протянули провод и сказали нам, что все готово для взрыва. В 11 часов нам было приказано очистить траншеи и идти скорее назад к Охотничей кале. Сотня была поставлена в самой кале, у гальваническаго аппарата. Инженерные [65] офицеры Рутковский и Маслов смотрели на часы, «Ну, казачки, сказал Маслов стоявшей сотне, вот через 40 секунд взорвем стену». Настало томительное ожидание... Полагали, что будет страшно оглушительный гром. Но вот, среди артиллерийской кононады, раздался особенный какой то подземный глухой удар, земля под ногами заколебалась, и громадныя глыбы стены, поднялись к небу. Некоторые видели, в этой земляной массе взлетевших людей...

Пальба артиллерии внезапно смолкла. Несколько секунд была тишина. Но вот раздался барабанный «бой к атаке», музыка ударила какой то залихватский марш и ширванцы ринулись на штурм.

Кругом загремело «ура». Мы побежали занимать опять головныя траншеи, которыя после взрыва были не узнаваемы.

Разставляя Оренбургскую полусотню, открывшую тут же огонь, я вдруг увидал, что Уральская полусотня побегла к стене почти вслед за ширванцами и опередила Туркестанския роты 46. Схватив лично за подол шинели урядника Ерина, и 3—4 казаков, тоже выскакивавших из траншеи и хотевших бежать за своими, я увидал, что этим делу не поможешь. Стоявшия в резерве три роты ширванцев занялись обстреливанием стены вправо от штурмовавших войск, и 2-я рота этого полка, направлена была на штурм 2-го [66] траверса, из-за котораго текинцы, анфиладным огнем поражали наши войска, вскочившия на обвал стены. Приказав полусотне оренбургцев идти на обвал, когда войдут туда Туркестанския роты, я побежал сам на обвал стены. Все описанное мною происходило в продолжение не более 5 минут времени после взрыва. На обвале шла сильная перепалка: текинцы стреляли из-за кибиток; охотники, ширванцы и уральцы, стоя на валу, кричали «ура» и, стреляя, распространялись вправо и влево по стене. Саперы наскоро делали из принесенных туров бруствер. На самом обвале лежали два трупа офицеров и несколько нижних чинов. Лицо одного убитаго офицера было закрыто уральской фуражкой. Я снял фуражку с лица этого офицера и увидал, что убит Кунаковсков; другой убитый уфицер был (кавказский)—прапорщик Мориц, котораго я знал как хорошаго танцора лезгинки. Кругом стонало десятка два раненых; но стоны их заглушали крики сражавшихся, игравшая тут же на обвале музыка и пальба. Я приказал снести трупы убитых с вала вниз и, заметив прибежавшаго в это время на вал полк. Куропаткина, явился к нему, объяснив, как попали сюда уральцы. «Видел, что делать—очень горячий народ», сказал начальник колонны. «Все идет пока прекрасно, пусть они будут тут», добавил он. Но в это время наши казаки, спустясь с обвала, устремились опять вперед, внутрь крепости. Я побежал догонять их, и при помощи войск. старш. Бородина мне удалось остановить полусотню. В это [67] время слева от колонны полк. Козелкова прибегло несколько солдат 3-го баталиона Самурскаго полка, и в экстазе от видимой уже победы, громко кричали: «пойдемте казаки вперед: чего стоять тут». Отогнав их к своему баталиону, я послал одного приказнаго за дальнейшими приказаниями к полк. Куропаткину, бывшему еще на стене.

Таким образом Уральская полусотня, была первою внутри крепости.

Вскоре 3-й Ширванский баталион и Туркестанския роты, спустившись с обвала, тоже пошли между кибитками внутри крепости. Прибежавшие оренбургцы пристроились к уральцам.

В это время вошла в крепость и 2-я штурмовая колонна полк. Козелкова.

Неприятель уже дрогнул, и толпы его все стре­мились к холму Денгиль-Тепе. Наиболее храбрые сохраняли при этом свое достоинство, и отступали отстреливаясь; многие просто бежали без оглядки.

Полк. Куропаткин направил 3-й Ширванский баталион прямо, на холм Денгиль-Тепе; а Туркестанския роты были направлены к западной стене крепости. За ротами велено было двигаться и мне с спешенной казачьей сотней дивизиона.

Множество женщин испуганно, с выпученными от страха глазами, страшно выли, прося пощады.

К чести наших войск нужно отнести, что как ни было велико озлобление, все же небыло случая, чтобы кто-либо, в пылу опьяняющаго вида крови, убил женщину. После взятия, крепости, находили трупы женщин, и детей; но это были несчастныя жертвы артиллерийскаго и ружейнаго огня. [68] Солдаты и казаки, идя между кибиток, освобождали пленных персиан, томившихся у текинцев в цепях в ямах. Некоторые из текинцев, застигнутые в расплох в кибитках, хотели разыграть роль пленных: надевали на скоро цепи и жалобно выли. Но хитрецов выдавала бритая голова 47.

Достигнув западной стены, мы пошли вдоль ее тоже на холм Денгиль-Тепе. В это время на священном текинском холме уже играла музыка, и гордо развевалось знамя, 3-го б-на ширванцев.

Вскоре на место знамени был водружен здесь, Императорский штандарт.

У неприятеля в это время была полная паника. Редко, редко где встречалось сопротивление. Женщины, уже уверенныя в своей неприкосновенности, глядели несколько спокойнее, когда проходили мимо них наши войска. Мужчины, вероятно, не надеясь на наше великодушие, прибегали к разным хитростям, завертываясь в кошмы и ковры, или прячась в глубоких ямах, вырытых ими для защиты от наших бомбардировок. Но были случаи, что отчаянные из них, даже в одиночку, бросались на наших солдат и казаков, желая дорого продать свою жизнь. Так в роте 5-го Турк. лин. б-на два солдата были изрублены во фронте двумя текинцами, бросившимися внезапно, только вдвоем, из одной кибитки на целую роту. У нас тоже был подобный случай: один текинец загородил собой потерну в западной стене и не пускал сотню; ранил казака [69] Щапова и только через труп этого фанатика-текинца мы могли пройдти через потерну из крепости наружу.

Обойдя всю западную и часть северной стены крепости, наша сотня расположилась у северных ворот.

Было около 3 ½ часов пополудни.

У северных ворот к нам, присоединился наш ракетный взвод.

Драгуны, кубанцы, наша конная полусотня и часть пехоты, преследовали бежавших текинцев в пески.

Геок-Тепе была взята. Начались взаимныя поздравления с успехом.

Вскоре нам было приказано идти, к Охотничьей кале и забрать своих убитых в крепости.

У Охотничьей калы к нам подъехал генерал Скобелев, возвратившийся с преследования текинцев и горячо поблагодарил, за храбрость и мужество.

Здесь же подъехал полк. Куропаткин и, попоблагодорив казаков вообще, уральцам добавил следующее: «Зная вашу храбрость, и потерю до штурма, я желал поберечь вас и, потому назначил вас при штурме в резерв. Но вы угодили в опасность по своей охоте. Еще раз спасибо за храбрость, братцы—уральцы, но искренно сожалею, об убитых и раненых, ваших товарищах».

Часов в 5 ½ мы вернулись в свой лагерь. В этот день потеря дивизиона была следующая: в Уральской сотне убиты сотник [70] Кунаковсков 48 и казаки Сафрон Тетиков и, Дмитрий Жагулин. Ранены казаки: Калинин, Повольнов, Щапов, Краснов, Курилин и Осип Соболев (умерший от раны). В ракетном взводе—2 казака убито и 2 нижн. чина ранено. В Оренбургской сотне потери не было.

Вообще же на штурме 12 января выбыло из строя: убитыми 4 офицера и 55 нижн. чинов, ранеными 18 офиц. (из которых 5 скоро умерло) и 236 нижн. чинов, контужено 10 офиц. и 75 ниж. чинов. Утром 13 января у нас в лагере было что то в роте Св. Пасхи. У всех на лицах была написана радость; кончились тревожные дни и, ночи; не было слышно ни свиста пуль, ни кононады. Можно было без всякой опасности прогуливаться по лагерю и, по прямой дороге пройти в передовые наши редуты. К тому же и день был прекрасный: солце светило ярко и было до 14 градусов тепла. В 12 часов внутри крепости состоялся парад. После благодарственнаго молебна, генерал Скобелев еще раз поблагодарил войска и, пропустил церемониальным маршем. При прохождении Уральской сотни, генерал сказал полк. Куропаткину: "а уральцы успели уже нарядиться щеголями", и еще раз выразил свою благодарность. Сотня действительно была одета очень щеголевато: в новых рубашках и новых малиновых чамбарах; сапоги также были у нас новые, только-что [71] вынутые из чемоданов. Пред остальными войсками все это бросалось в глаза.

После парада я был у наших раненых. Смертельно раненые казаки Сармин, Джалдыбаков и Соболев лежали покойно, в полной памяти, не издавая даже стонов. Сармин, раненый в голову с повреждением мозга, кажется, сознавал свое положение и сказал мне: "жаль, в. в., мало послужил Царю". Джалдыбаков сказал, «что у него в родне никого не было на службе в строю. Вот, говорил он, мне одному Бог привел по­служить и заслужить даже Егорий". Соболев, на высказанное мною сожаление об его ране, отвечал: «кому нибудь, в. в., нужно быть и убитым, кому и раненым. За то мы вон какую крепость взяли», и лицо его сияло от удовольствия; возле него лежал, только что выданный ему, новенький георгиевский крест. Бывший тут врач сказал мне при выходе из лазарета, что казаки наши сущие атлеты по сложению; а потому весьма жаль, сказал он, что они долго промучатся. Раны же их безусловно смертельны, добавил врач.

Кругом слышен был стон. На меня в особенности произвел впечатление один молодой солдатик, Дагестанскаго полка, раненый в чашечку колена ноги. Он кричал и плакал, как ребенок, от жгучей боли. Воздух шатров был пропитан запахом крови. Да, ужасно видеть эту изнанку войны!..

Вечером мы хоронили своих убитых. Тела наших туркестанских офицеров—Грека и [72] Кунаковскова мы завернули в ковры; отрядный иеромонах о. Афанасий отслужил погребение, и под звуки штурмовых маршей 49 они были закрыты в нашей траншее, близь Великокняжеской калы. При опускании праха их в траншею, стоявшия в строю рота, и полусотня казаков сделали три залпа; а с находившейся вблизи батареи, в память убитаго нашего товарища—артиллериста Грека, был прозведен беглый артиллерийский огонь.

Тела всех убитых нижних чинов были похоронены в той же траншее, с подобающим христианским погребением и с отданием последней воинской почести.

К чести наших казаков, нужно отнести, что многие из них гнушались так, называемой барантой, хотя она и не преследовалась.

В 1868 году под Самаркандом и в 1873 г. в Хиве, я видел не то. Отрадное это явление можно единственно только отнести, к тому, что здесь народ был нравственно неиспорченный, люди в первый раз на службе, не заглушившие в себе зачатки домашняго воспитания. Не то было прежде, когда казаки на службе были все одни и те-же «мотавшиеся из службы в службу,» не имевшие в войске иногда, «ни кола ни двора,» —народ, что называется отпетый. Здесь, под Геок-Тепе, казаки бывшие в первый раз на службе были, проникнуты долгом службы; они были люди нравственно развитые. Тогда же служили по необходимости, потому что дома, по [73] приобретенной на службе лени и отвыку от хозяйства, служивый казак ни к чему не мог приложить рук 50. Пьянство, разврат и неуважение чужой собственности были отличительными свойствами прежних служак. Конечно и теперь еще много в рядах наших этих орлов, но все-же новый элемент понемногу вытесняет их.

12 января, когда мы шли по внутренности крепости, ни один казак не взял ни одной вещи. При этом наши казаки даже укоряли отстававших от своих частей солдат, которые шныряли по кибиткам, ища добычи. «Что разве для этого мы братцы, сражаемся», говорили они этим мародерам.

15 января полковник Куропаткин с вновь сформированным Асхабадским отрядом (силою в 2000 чел.) выступил для занятия гор. Асхабада. Наш дивизион входил в состав этого отряда. Мы шли вдоль хребта Копет-Дага в глубь текинскаго оазиса. Все встречавшиеся кишлаки были пусты.

18 января мы пришли в гор. Асхабад, который также был совершенно очищен жителями.

Приехавший сюда генерал Скобелев произвел здесь парад, на котором собственноручно пожаловал наиболее отличившимся нижним чинам знаки Военнаго Ордена.

21 января отряд выступил из Асхабада в северно-западном направлении в пески. В это [74] время текинцам уже посланы были прокламации от генерала Скобелева с предложением покорности; но не опамятовавшиеся еще от нанесеннаго им погрома, текинцы все еще медлили и, вероятно, не доверяли нам.

21 января Асхабадский отряд ночевал у кишлака Изгент. Сюда явилось несколько десятков текинцев, отдавшихся на великодушие победителей.

22 января с отрядом из 4 сотен казаков при двух ракетных станках, я был командирован в пески к колодцу Назар-кул 51.

По распросным сведениям полковник Куропаткин предполагал разстояние до него не более 15—20 верст, и потому мне приказано было вернуться обратно в тот же день. Цель этого движения состояла в том, чтобы захватить врасплох находившихся на Назар-куле текинцев и, если можно, отобрать у них оружие. Проводниками со мной посланы 2 текинца из вновь сдавшихся. Эти патриоты никак не хотели, чтобы отряд пришол внезапно на Назар-кул и водили меня разными зигзагами 52.

Кое-какими позволительными, в таких случаях, мерами, я заставил этих проводников вести как следует, и скоро мы, выйдя на какой-то колодец, захватили кочевку, около 25 семейств с [75] мужчинами. Они уходили в Мерв. Взяв из них еще 2-х проводников, я остальным выдал охранный лист и направил их на Изгент. Наступал уже вечер; а колодцы Назар-кул, по вновь добытым сведениям, были еще очень далеко. Один из вновь мною взятых проводников повел отряд, другой же успел (при движении ночью) скрыться. Вскоре авангард еще захватил врасплох 4 текинцев. Раздав их по одному на каждую сотню, я приказал, чтобы они поверяли моего проводника. Последнему же было объявлено, что он будет сейчас же убит, если сделает малейшее уклонение от пути на Назар-кул. Мы шли ускоренным шагом, и наконец в 11 ½ часов ночи, соблюдая всевозможную тишину, при­близились к Назар-кулу. Окружив сидевшие здесь аулы, я потребовал выдачи оружия. Текинцы безпрекословно выдали около 200 ружей, много шашек, кинжалов и проч. Замечально, что ружья все были заряжены.

Со мной было два чабара из туркмен иомудов, и одного из них я в эту же ночь послал с донесением к полковнику Куропаткину. Но чабар этот, как оказалось в последствии, побоявшись ехать, ночевал вблизи отряда и утром поехал, держась тоже поближе к нам, когда мы пошли обратно. Между тем полковник Куропаткин, недождавшись моего возвращения к вечеру 22 числа и потом к следующему утру, начал сильно безпокоиться и; около полудня, взяв эскадрон драгун, выступил сам по направлению на Назар-кул. На дороге он получил [76] вторую мою записку, отправленную уже с 2-мя текинцами и, узнав подробности, повернул обратно.

Мы вернулись в Изгент ночью 23 января, не застав полковника Куропаткина, выступившаго с частию отряда в Куня-Геок-Тепе.

По измерению бывшаго со мной топографскаго офицера, разстояние от Изгента до Назар-кула, вместо 20 верст, оказалось в 70 верст. Следовательно в два дня мы сделали 140 верст по пескам.

При этом форсированном марше в сводном дивизионе пало 17 лошадей. Лишившиеся своих лошадей казаки были посажены на текинских лошадей, которыя были взяты на Назар-куле и впоследствии возвращены своим хозяевам.

Результатом этого набега было то, что около 600 кибиток изъявили покорность, выдав мне заложников.

В Изгенте я получил от полк. Куропаткина записку, в которой он, благодаря за успех набега, приказывал мне идти к нему в Куня-Геок-Тепе со всеми 4-мя сотнями. Сдав коменданту Изгента, майору Савинису текинское оружие, я выступил отсюда утром 24 января и в тот же день прибыл в Куня-Геок-Тепе. (Старая Геок-Тепе, верстах в 15 от взятой нами крепости— Геок-Тепе).

Встретив отряд, полковник Куропаткин горячо поблагодарил сотни за лихой набег на Назар-кул.

25 января полковник Куропаткин с отрядом из 7 рот, 2 орудий и 3 сотен казаков, сам [77] выступил в пески на колодцы Малек, Алеш и далее, где тоже находились текинцы. В составе этого отряда от дивизиона было выбрано 120 нижних чинов, наиболее доброконных, под начальством войсковаго старшины Бородина.

Лично я получил назначение командовать резервом колонны полковника Куропаткина. В состав резерва вошли: рота 13 Туркестанскаго линейнаго баталиона, две роты Апшеронскаго и Самурскаго пехотных полков, сотня Таманскаго полка и оставшиеся люди своднаго дивизиона. По данной инструкции, я должен был стоять с резервом в Куня-Геок-Тепе и, в случае опасности для ушедшей в пески колонны, тотчас-же двинуться к ней на помощь.

Эта стоянка в Куня-Геок-Тепе, с 25 по 31 января, была хуже всякаго похода. Во все эти дни лили дожди и было довольно холодно. Между тем войска резерва были на легке, оставив все свои тяжести еще в Асхабаде. В первые два дня люди, не исключая и офицеров, бивуакировали на открытом воздухе. Начались болезни; а между тем в воздухе ощущался запах гниющих трупов. Куня-Геок-Тепе была на дороге по которой бегли в пески 12 января массы текинцев, преследуемыя нашими войсками. На всем 15-ти-верстном протяжении, от Геок-Тепе до нашей стоянки, по умеренному вычислению, лежало до 2000 незарытых трупов. Каждодневно я позылал из частей резерва рабочих зарывать убитых, и еле наконец очистили эту страшную дорогу.

Комендант Геок-Тепе—полковник [78] Арцышевский после долгих споров со мной о неприкосности находившихся у него текинских кибиток, наконец исполнил мое законное требование и выдал на резерв около 50 кибиток. Жить стало сноснее.

Туркестанские солдаты устроили из одного текинскаго мавзолея в Куня-Геок-Тепе очень хорошую русскую баню. В этой бане обмылись впоследствии и войска полковника Куропаткина по возвращении из песков.

Ежедневно я получал сведения о положении колонны полковника Куропаткина и сообщал, что было нужно, коменданту Геок-Тепе.

Посылаемые от резерва разъезды привозили почти ежедневно текинское оружие, отбираемое от встречавшихся прежних неприятелей. Согласно инструкции, все это оружие отсылалось мною в Геок-Тепе.

Результаты движения в пески полковника Куропаткина мы видели каждодневно: большие караваны текинцев шли через нашу стоянку в Геок-Тепе. Все они уже изъявили покорность и тянулись в свое родное гнездо на свидание с своими женами 53.

30 января я получил, приказание послать в Асхабад за тяжестями Туркестанскаго отряда, ½ роты пехоты и взвод казаков, «так как, сказано в предписании, Туркестанский отряд наднях должен следовать в пределы своего округа».

31 января возвратился с отрядом полковник Куропаткин, украшенный Георгием 3-й степени, [79] который был пожалован ему за штурм и препровожден к нему в пески.

Начались сборы в обратный поход. 7 февраля Туркестанский отряд под моим начальством двинулся в обратный путь из Куня-Геок-Тепе на Бами. Полк. Куропаткин поехал вперед в Бами для свидания с генералом Скобелевым. 10 февраля у крепости Арчман нам встретился генерал Скобелев, ехавший в Асхабад вместе с начальником штаба Кавказской армии—генералом Павловым. Поздравив с возвращением домой, генерал Скобелев пропустил отряд церемониалом повзводно и каждую часть благодарил за службу. При этом генерал Скобелев представил меня генералу Павлову, сказав, что я служил у него в дивизионе во время Хивинскаго похода 54. Прощаясь со мной, генерал Скобелев поручил кланяться в Туркестане и на Урале всем, «кто его помнит».

12 февраля Туркестанский отряд пришол в Бами, где полк. Куропаткин хлопотал уже о перевозочных средствах для отряда. Во время военных действий верблюды нашего отряда были все время в работе и сильно исхудали; верблюды же Мякинькова и Громова были еще хуже наших. По этому полк. Куропаткиным была нанята часть текинских верблюдов.

Дивизион получил по 130 верблюдов на сотню. Из них небольшая часть была из [80] текинских; остальные—так называемые "казенные". Вот эти то казенные верблюды и были очень жалки.

14 февраля мы окончательно простились с нашими товарищами—кавказцами и вошли опять в Туркменскую пустыню, следуя по старой дороге.

Отпуская Туркестанский отряд в свой округ, генерал Скобелев отдал следующий приказ по войскам Закаспийскаго края, за № 67: «После неимоверных трудностей, почти неисполнимаго перехода, Туркестанский отряд прибыл в пределы Ахал-Текинскаго оазиса в полной боевой готовности и пред открытием военных действий вступил в состав вверенных мне войск.

«В наступательном движении к Геок-Тепе и далее к Асхабаду, а также в боях во круг Геок-Тепе, при осаде и штурме этой крепости, быстро сроднившись сердцем с боевыми товарищами—кавказцами, туркестанцы на деле доказали, что они: те-же молодцы, какими я их знал во время моей службы в Средней Азии.

«После первых боев с неприятелем я узнал родной фронт, узнал те боевыя снаровки, тот порядок, какие привык видеть под Хивою, Махрамом, Наманганом, Андиджаном, Балакчами и на снежных вершинах Памира.

«В трудный день 12 января горсть удалых Туркестанских войск вновь вписала славную страницу в скрижали наших средне-азиатских войн.

«Разставаясь ныне с дорогими сердцу [81] Туркестанскими войсками, благословляю их в дальний и небезопасный путь. Уверен, что и грозная пустыня им опять окажется по плечу.

«Благодарю всех гг. офицеров и нижних чинов за честное исполнение долга и присяги службы. Благодарю в особенности начальника Туркестанскаго отряда, полковника Куропаткина. С ним судьба породнила меня боевым братством со втораго штурма Андиджана, в траншеях Плевны и на вершинах Балканских, и ныне в дни тяжелых боев под Геок-Тепе».

Обратный поход был очень тяжел для отряда.

За недостатком верблюдов, наша пехота, во весь обратный поход, шла пешком, что отзывалось на здоровьи людей. С первых же переходов казенные верблюды начали падать по 20—30 в день, не смотря на то, что на них вьючилось не более 5—8 пудов. В таких критических обстоятельствах оставалось одно:—бросить все тяжести, оставив самое необходимое.

На 3-м переходе полковник Куропаткин отдал по отряду строгий приказ, чтобы все чины отряда ограничили свой груз до минимума. На основании этого приказа юламейки, вторыя пары чамбар и сапог, кошмы, добытые ковры, самовары, чайники и все лишния вещи офицеров были брошены. Бро­шено было много довольствия, особенно овса.

Оставшись почти налегке, мы тем не менее ежедневно теряли верблюдов целыми десятками.

Начали падать и лошади.

Предвидя трудности похода заранее, полковник [82] Куропаткин еще из Текинскаго оазиса послал вперед в Петро-Александровск поручика Калитина с поручением просить начальника Аму-Дарьинскаго отдела оказать помощь нашему отряду при движении его по пустыне. Переодевшись текинцем, Калитин поехал с тремя проводниками из иомудов. Безпокоясь теперь об участи этого офицера, полковник Куропаткин вызвал еще охотника из офицеров—ехать вперед на Аму-Дарью с целью дать знать о серьезном положении отряда. Вызвался подпоручик Фон-Насакен, который и уехал вперед один 55.

20 февраля мы дошли до кол. Игды. Верблюдов становилось все меньше и меньше. Тогда полковник Куропаткин приказал мне с дивизионом идти форсированно на Орта-кую и приготовить колодцы для пехоты. Пехоте же и верблюдам дан был необходимый отдых на кол. Игды.

22 февраля я пришол на Орта-кую, куда 24 пришла и пехота. В отряде началась болезненность.

Для дальнейшаго движения отряд был разделен на три эшелона. В 1 эшелон, под моим начальством, пошла Оренбургская сотня с ракетным взводом, 2-й эшелон состоял из Ураль­ской сотни, при которой следовал и начальник [83] отряда, в 3-м эшелоне дожна была следовать пехота и горный взвод.

Следуя все время впереди, я на пути оставлял полковнику Куропаткину донесения обо всем заслуживавшем внимания. Делалось это так: на видном месте сгребалась небольшая кучка из глины или песку и в саксаульную палку вставлялась бумага.

До кол. Даудыр счастье нам еще благоприятствовало на счет воды: встречались небольшия лужицы; но с этого колодца предстояло идти до кол. Гяур-кала, верст 100, вовсе без воды. При сильном падеже верблюдов в Оренбургской сотне начали падать и лошади. Много казаков уже шло пешком, бросив, конечно, и седла.

На верблюдах запасной воды можно было взять не более ½ ведра на человека; об воде для лошадей нечего было и думать. На предстоявшем переходе до Гяур-Кала можно было ожидать ли­шиться и последних верблюдов, а при несчастии и лошадей.

С Даудыра я с оренбурцами шол весь день и остановился, пройдя не более 40 верст. Ночью более половины запасной воды было израсходовано; а до колодца Гяур-Кала оставалось еще верст 60. Но, о счастие! Утром, при самом выступлении, встретился мне идущий на встречу транспорт с водой, на совершенно свежих верблюдах в помощь нашему отряду.

При транспорте был нашего полка сотник Белкин со взводом 4 сотни 56. [84]

Конечно, я взял из транспорта самую необходимую часть верблюдов и воды, так-как 2-й, а в особенности 3-й эшелон (пехота), нуждались еще более в воде и в перевозочных средствах. 1 марта я с своим эшелоном достиг до уроч. Уаз, где встретил отряд, прикрывавший Аму-Дарьинскую ученую экспедицию. В составе отряда была наша четвертая сотня сотника Портнова. 57

Встреча нам была оказана самая родственная. На другой день пребыл полковник Куропаткин с Уральской сотней, а 4 марта прибыла и пехота нашего отряда.

6 марта Туркестанский отряд, в полном своем составе, двинулся по Хивинскому ханству, имея маршрут на города: Ильялы, Казават, Хиву и Ханки на Аму-Дарью.

В Казавате в Оренбургскую сотню было выслано от 1-го Оренбургскаго полка 70 лошадей с седлами, о чем я просил командира этого полка еще заранее.

При одних и тех же условиях службы, при вступлении в Хивинские пределы в Оренбургской сотне было около 60 казаков пеших, а в Уральской сотне—2 казака.

Движение наше по Хивинскому ханству,—было какое-то торжественное шествие победителей. Хивинцы, кажется, были весьма рады разорению текинскаго разбойничьяго гнезда и принимали нас весьма хорошо. [85]

На ночлегах везде были разставлены для отряда кибитки: ячмень, кливер, лепешки, дрова и порционный скот были припасены заранее на каждой станции. Здесь мы шли; как по свой земле.

9 марта мы приблизились к г. Хиве. Хан в прекрасном бархатном халате, на котором блестела Станиславская звезда, встретил отряд верст за 8 до города. С ним была многочисленная свита. Полковник Куропаткин пропустил отряд мимо хана церемониальным маршем, при чем каждая часть на приветствие хана громко отвечала «здравия желаем Ваше Высокостепенство».

Хивинский хан еще довольно молодой человек, лет 35, высокаго роста, красивый брюнет с умными выразительными глазами. Он имеет вообще очень симпатичную наружность.

По вступлении в город наш отряд, весь целиком, был расположен в одном из ханских дворцов. Громадные самовары с фамильным и зеленым чаем, плов, лепешки, жареная и вареная баранина были припасены в большом изобилии, как угощение от хана для всех чинов отряда.

10-го была дневка, и полковник Куропаткин со мной и заведывавшим ротами—майором Богаевским представлялись хану в его дворце. Хан встретил нас у входа в свой внутренний двор, пригласил на эстраду и очень любезно разговаривал с нами в продолжении часа времени. При этом мы были угощаемы чаем, сервированным совершенно по европейски. Прекрасные хрустальные [86] стаканы были на блюдечках с золотыми ложечками очень хорошей русской работы.

На другой день утром хан отплатил визит начальнику отряда; а перед выступлением объехал войска, выстроенныя на дворцовой площади. Пройдя два раза церемониалом 58, отряд двинулся по улицам города. По обеим сторонам улиц, по которым мы шли, стояли громадныя толпы народа. Близь базара какой то фанатик кричал что-то с большим воодушевлением, но был сейчас же схвачен и куда то препревожден по приказанию хивинскаго министра Мат-Мурата, провожавшаго нас. Знающие язык перевели, что этот фанатик взывал к тени того хана, по приказанию котораго погиб в Хиве русский отряд князя Бековича-Черкасскаго 59. Посмотри, о великий хан, как оскверняют твою священную Хиву эти собаки», кричал изувер.

Вероятно, после не поздоровилось этому почитателю своей святыни.

Отряд в этот день ночевал у какого-то кишлака, близь арыка Полван-ата. На другой день 12 марта, рано утром, к палатке начальника отряда прискакал на взмыленной лошади чабар и привез пакет из Петро-Александровска. Отряду было приказано сейчас же выстроиться в одну густую колонну. Вышел полковник Куропаткин и дрожавшим от волнения голосом, передал нам [87] страшную весть о кончине нашего возлюбленнаго Царя-Благодетеля.

Умолкла музыка и песни при дальнейшем нашем движении по ханству. Люди шли угрюмо; не радостно было и возвращение в свои дома. Офицеры терялись, в догадках о причине кончины ГОСУДАРЯ, вовсе не подозревая тогда катастрофы на Екатерининском канале. Дело в том, что начальник отряда получил краткое телеграфическое известие из Катты-кургана; что «1 марта ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР в БОЗЕ почил». Ужасное же злодеяние 1 марта стало известно в Петро-Александровске числа 15 марта; а подробности катастрофы я читал, будучи в Ташкенте, в газетах, полученных там в последних числах апреля месяца. Вот каковы сообщения в Туркестане.

Начав переправу через Аму-Дарью, против самаго Петро-Александровска с вечера 13 марта, отряд на другой день 14 вошел в укрепление. Все войска гарнизона стояли шпалерами по улице, по которой мы шли в парадной форме при глубоком трауре, держа на краул. Затем, отслужив благодарственный молебен за благополучное прибытие и панихиду за усопшаго ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА и своих убитых, мы приведены были к присяге ныне благополучно царствующему ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ и ЕГО НАСЛЕДНИКУ. После этого гарнизон молча прошол мимо нашего отряда церемониальным маршем, а мы мимо их.

Так событие 1 марта омрачило радость нашего свидания с оставшимися в гарнизоне товарищами. [88]

Купеческое общество Петро-Александровска почтило нас обедом приготовленным для всех чинов отряда. На другой день был завтрак для офицеров отряда у начальника отдела. 16-го отряд был расформирован, а 17—мы дали прощальный обед бывшему своему начальнику—полк. Куропаткину уезжавшему к своей бригаде.

За весь поход в Ахал-Теке наш отряд потерял 4 офицеров и 103 нижних чина убитыми и оставшимися за ранами и болезнями в Ахал-Текинском оазисе.

За боевые подвиги и труды все офицеры Туркестанскаго отряда впоследствии получили высокия награды от нашего Милостиваго МОНАРХА. Наиболее отличившиеся нижние чины удостоены знаками военнаго ордена. Кроме того все чины за штурм Геок-Тепе получили серебряныя медали на Георгиевской ленте,—награда высокая и очень редкая. Вскоре по делам службы я уехал в Самарканд и затем в Ташкент поручив командование Уральскими сотнями войсковому старшине Бородину. В июне месяце 2/3 дивизиона, за выслугой срока службы, было уволено прямо из Петро-Александровска на льготу в войско. Кадры же 4, 5 и 6 сотен отвел к полку в Самарканд сотник Портнов, при чем ему дан маршрут чрез населенныя бухарския владения.

Этим и окончилась служба Уральцев в Аму-Дарьинском отделе.

<<<НАЗАД         ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ>>>

Материал предоставлен автором журнала Антикварная англофобия
liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня  

© 2006-2009. Права на сайт принадлежат kungrad.com.
При использовании материалов с сайта ссылка на источник обязательна.
Администратор