Политика России в Средней Азии (1847-1868)

Глава II. Подготовка царской России к экспансии в Средней Азии (1857–1858)

Экономическое развитие России после Крымской войны и ее политика в Центральной Азии

Исход Крымской войны не был вызван одной лишь военной слабостью царской России. Это понимали и представители развивавшихся буржуазных слоев, и военнослужилая знать, и помещики.

Мировой экономический кризис 1857 г. в отличие от предшествующих серьезно затронул экономику России.

В стране сократилось промышленное производство, на 11 % уменьшился объем внешней торговли (в первую очередь экспорт), острый кризис переживала биржа{159}. Экономические трудности России вызывали беспокойство в правительственных и торгово-промышленных кругах.

Отправленный за границу со специальной целью изучить экономическую обстановку и положение в различных европейских странах будущий министр финансов статс-секретарь М. X. Рейтерн в конце 1857 г. писал из Парижа Александру II: «Положение наших финансов заслуживает полного внимания нашего правительства. Недостаточно сказать, что оно затруднительно. Мы находимся в настоящее время на поворотном пункте. Теперь еще зависит от правительства выбрать дорогу, по которой оно намерено идти. Через несколько лет будет невозможно оставаться на прежней дороге и слишком поздно, чтобы перейти на другую». Рейтерн предлагал срочно сократить расходы и добиться увеличения доходов «новыми податями и улучшением существующих», а также укрепить денежную [61] систему внутренними займами и выпуском кредитных билетов{160}.

В различных кругах русского общества вызревала мысль о необходимости проведения коренных государственных преобразований. Не только буржуазные, но и некоторые представители помещичьих слоев высказывались за ликвидацию крепостного строя «сверху», опасаясь, что он будет сметен «снизу».

Большинство русских предпринимателей и многие представители правящих кругов видели определенный выход из создавшегося положения в максимальном развитии внешней торговли, в приобретении новых рынков сбыта, ибо крепостная зависимость многомиллионных крестьянских масс до предела суживала внутренний рынок России.

Поражение в Крымской войне 1853–1856 гг. привело к необходимости переключить центр тяжести внешней политики России с Балкан и Ближнего Востока на Средний и Дальний Восток, в первую очередь в Среднюю Азию.

Анализируя результаты Крымской войны, К. Маркс в своем «Конспекте книги Бакунина «Государственность и анархия» писал: «Итак, для Всероссийской империи путь в Европу ныне закрыт... Но если закрыт путь северо-западный, то остается южный и юго-восточный, Бухара, Персия, Афганистан, Ост-Индия, наконец, Константинополь»{161}.

Экспансия в Средней Азии, развитие экономических связей с другими странами Востока с точки зрения правящих кругов России давали им возможность восстановить свой военно-политический престиж и создать предпосылки для нажима на основного соперника — Англию.

Проблемы внешней политики, внешней торговли, завоевание и освоение новых рынков для развивавшейся капиталистической промышленности вызывали глубокий интерес российской общественности.

Мотивы «среднеазиатского направления» политики звучали все громче и громче и занимали все более самостоятельное место в планах и проектах господствовавших слоев империи. Отошел в прошлое период одиноких «трубадуров» восточной торговли типа П. Голубкова или Ф. Пичугина, крупных предпринимателей второй четверти XIX в., упорно, но зачастую малоуспешно пытавшихся привлечь внимание правительственных и деловых кругов России к Средней Азии и соседним с ней странам{162}. После Крымской войны реальная дейсгвительность [62] гораздо лучше всевозможных «голубковских изданий»{163} убеждала купцов и фабрикантов, как и правительство России, в необходимости глубокого, всестороннего, а главное безотлагательного изучения, а затем и захвата рынков сбыта и источников сырья в странах Востока.

«Не в Европе будущее России: к Азии должна она обратить свои взоры, — с достаточной категоричностью утверждал генерал-майор генерального штаба Бларамберг в январе 1856 г. — Блистательное развитие (особенно в последние 30 лет) и постоянное с году на год увеличение числа отечественных фабрик и мануфактур, потребляющих наши же сырые произведения, требуют новых путей сбыту; а так как европейские рынки заперты для мануфактурных произведений России соперничеством всех государств этой части света, то она поневоле должна обратиться для продажи своих произведений к обширным странам Азии»{164}.

Среди различных высказываний о значении развития русской торговли с соседними странами Востока вызывает особое внимание опубликованная в 1857 г. статья крупного экономиста буржуазно-либерального направления Ю. А. Гагемейстера «Взгляд на промышленность и торговлю России»{165}. Автор участвовал в разработке и проведении экономической политики царского самодержавия{166}. В конце 50 — начале 60-х годов XIX в. он был директором общей канцелярии Министерства финансов, а одно время возглавлял кредитную канцелярию этого министерства. Гагемейстер, внимательно следя за экономической жизнью страны и отдельных ее районов, составил обширное описание Сибири, долго и много работал над проблемами расширения и развития русской торговли.

Министр финансов Княжевич был другом Гагемейстера и прислушивался к его советам; по настоянию Гагемейстера, в министерстве были образованы комиссия поземельного кредита и комиссия по преобразованию податной системы.

Председателем первой из них был назначен близкий к Гагемейстеру директор мануфактурного департамента В. П. Безобразов, председателем второй — сам Гагемейстер. «От этих комиссий ожидали очень многого, — писал видный деятель [63] Министерства финансов управляющий делами податной комиссии Ф. Г. Тернер, — и некоторые лица смотрели на них, как на зачатки будущих конституционных порядков»{167}.

В статье «Взгляд на промышленность и торговлю России» Гагемейстер указывал, что темпы развития «азиатской» торговли значительно выше, чем «европейской». Он подчеркивал, что «половина всего отпуска в Азию состоит из товаров обработанных, которых по европейской границе отпускается самое ничтожное количество»{168}.

Гагемейстер отмечал большую экономическую перспективность освоения Средней Азии (в частности, для разведения хлопчатника) и возможность организации русского судоходства вверх по Сыр-Дарье до Ташкента и Коканда. Вместе с тем он считал, что ханства Средней Азии «могли бы размениваться с Россией многими предметами» только при «лучшем; внутреннем устройстве» этих стран. «Изменения же настоящего варварского их управления Россия не может достигнуть, не покорив этих государств...»{169}.

Фундаментальный трехтомный труд А. Семенова о внешней торговле и промышленности России с середины XVIII по середину XIX в. перекликался с работами авторитетных и высокопоставленных сотрудников Министерства финансов (Ф. Г. Тернера, Ю. А. Гагемейстера), со статьями и книгами заводчика и крупного торговца А. Шилова, востоковедов И. Березина и В. Григорьева, публицистов, экономистов и путешественников М. Иванина, Н. Тарасенко-Отрешкова и др. Еженедельник «Экономический указатель», который выпускал и редактировал известный буржуазный экономист И. В. Вернадский{170}, столь же охотно предоставлял свои страницы для освещения различных военно-политических и торговых дел России на Востоке, как и катковский «Русский вестник» или официальные журналы «Военный сборник» и «Морской сборник».

Какие же идеи и положения преобладали в этих материалах?

Видный ученый, корреспондент Академии наук В. В. Григорьев, бывший в 1852–1863 гг. председателем Оренбургской пограничной комиссии, сделал очень важные выводы в своем «Разборе сочинения «Очерки торговли России с Среднею Азиею» П. Небольсина». [64]

Не Россия торгует с «Внутренней Азией», писал Григорьев, а «Внутренняя Азия» торгует с Россией, ибо покупают и продают товары и в Азии, и в Российской империи, как правило, «азиатские торговцы, почему им почти без раздела достаются и купеческие барыши этой торговли».

Причина этого в препятствиях, «противопоставляемых торговле русских (и вообще христианских) купцов общеизвестным неустройством и еще более правительствами среднеазиатских владений, тогда как наше покровительствует торговле азиатцев в России».

Торговля со Средней Азией, констатировал Григорьев, может расти и при данном общественно-политическом положении в ханствах, но «пока над Внутренней Азией будут тяготеть теперешние там беспорядок и варварская дикость, естественно порождающие бедность и апатию, — значительное развитие торговли с ней положительно невозможно.

Чтобы покупать и потреблять, надо иметь чем платить за покупаемое, а для этого надо производить, и Внутренняя Азия могла бы... производить весьма много, но кто же станет заботиться об усилении производства, о разработке естественных богатств, об улучшении путей и средств сообщения, когда не только богатство, но даже достаток влекут за собой для обладателя их притеснения и насильственную смерть, а бедность представляется единственным условием сохранения жизни гражданина в некоторой безопасности». Внутриполитическое положение в ханствах мешает и транзитной торговле.

Единственный выход для «Внутренней Азии» Григорьев видел в переходе ее «под владычество какой-либо христианской державы, которая бы, водворив там порядок и безопасность, внушила обитателям Аму и Сыра желание воспользоваться их естественными средствами к улучшению собственного и соседей их благосостояния. Тогда может прийти речь и о торговле России с странами к юго-востоку от Внутренней Азии; до тех пор, т. е. пока эта последняя будет оставаться тем же, что она есть, — всякое рассуждение об этом будет праздной, совершенно бесплодной болтовней»{171}.

Григорьев подчеркивал, что рост торговли со Средней Азией «связан с развитием фабричного и заводского производства в Московской и околомосковных губерниях»{172}.

К расширению торговли со Средней Азией призывал и видный общественный деятель петрашевец Р. Черносвитов. Он указывал на необходимость соединить судоходными каналами [65] Черное, Азовское, Каспийское и Аральское моря, чтобы облегчить русским товарам доступ в Среднюю Азию{173}.

Полемизируя с Черносвитовым по вопросу о проведении железнодорожной линии в Среднюю Азию, Д. Долинский соглашался с ним в главном: в признании крупных выгод от развития русской торговли в этом районе. Долинский отмечал «былое изобилие среднеазиатских земель» и подчеркивал, что «возвратить им прежнее, цветущее благосостояние, развить земледелие и промышленность, одним словом, возвратить их к жизни может только цивилизация, проведенная путем торговли»{174}.

Русских фабрикантов интересовали среднеазиатские ханства как рынки сырья. Крупный текстильный фабрикант А. Шипов указывал на важное значение хлопчатобумажной промышленности в экономической жизни России и на роль Средней Азии как потенциального источника сырья. По мнению Шилова, эта промышленность наиболее способствует «созиданию новых капиталов», что важно «в государстве, где ощущается недостаток в капиталах, например, в России».

«Ни одна промышленность по ценности ее и по количеству рабочих рук, полезно занимаемых, особенно по содействию в успехах естественных наук и практического их применения, далеко не может равняться с хлопчатобумажной», — отмечал Шипов и указывал на необходимость оградить русских фабрикантов «внутри своей страны от опасного соперничества чужеземных фабрик», а главное — обеспечить бесперебойное снабжение предприятий хлопком. «О снабжении сим основным материалом бумажных мануфактур, дабы не остановить оные надолго, необходимо заботиться во всякой стране и стараться всеми способами отвратить все те неблагоприятные обстоятельства, которые могут произвести столь длительную остановку мануфактуры»{175}, — писал он.

Шипов приводил в пример Англию, начавшую выращивать хлопчатник в Индии и в Австралии, чтобы ослабить зависимость от ввоза американского хлопка. Российская империя «может употребить свои усилия чрез искусные коммерческие или иные сношения к водворению и усовершенствованию... возделывания хлопка в Средней Азии, ибо из того должны произойти весьма важные для развития производительных сил России последствия...»{176}. [66]

Итак, в различных кругах царской России складывалось единое мнение: Средняя Азия — выгодный и перспективный рынок сбыта русских товаров и источник сырья, чрезвычайно важный для наиболее развитой отрасли промышленности России — текстильной. Использование Средней Азии осложняется, однако, плохими путями сообщения (их надо изучить и улучшить), а главное — внутренними неурядицами в ханствах, «необеспеченностью жизни и имущества предпринимателей».

Широкая кампания русской прессы за необходимость включения Средней Азии в состав Российской империи вызвала благожелательный отклик в правительственных кругах, особенно у тех представителей государственного аппарата, которые были связаны с русской буржуазией.

Еще в июле 1856 г. наместник Кавказа и главнокомандующий кавказской армией А. И. Барятинский представил Александру II проект постройки железной дороги по Устюрту, от берегов Каспия до Аральского моря. Замысел был смел. Всего лишь за пять лет до того, в 1851 г., было завершено строительство первой в России крупной железной дороги между Москвой и Петербургом (644 км - самый длинный в то время железнодорожный путь в мире).

Проект Барятинского был любопытен не столько своими техническими планами, сколько политико-экономическим обоснованием. Создание железной дороги между Каспием и Аралом, по мнению Барятинского, могло заменить караванные пути, «сосредоточило бы всю торговлю сопредельных стран, доставило бы нашим товарам самый отдаленный сбыт, могло бы даже обогатиться выгодами кратчайшего и удобнейшего транзита». К тому же этот путь всецело контролировался Россией и был бы свободен «от всякого совместничеетва и постороннего вмешательства»{177}.

Проведение этой дороги должно было укрепить и политическое влияние Российской империи в странах Востока. Автор проекта приходил к выводу, что Россия, «пользуясь одними преимуществами, дарованными ей природой, беспрепятственно упрочила бы свое влияние на местах, не доступных другим европейским державам, но предлагающих ей новые источники богатства и силы»{178}.

Через несколько месяцев Барятинский направил в Петербург новое письмо. В связи с захватом британскими войсками важнейшего иранского порта Бушира наместник Кавказа полагал, что Англия, опираясь на этот пункт, подчинит в дальнейшем весь Иран, в том числе и его прикаспийские провинции, [67] граничащие с Россией. Барятинский опасался, что английское правительство, «подняв британский флаг на Каспийском море, поставит нас в крайне критическое положение и в Дагестане, и в Закавказье, и в степях Закаспийских»{179}.

Барятинский предлагал усилить военную флотилию на Каспийском море, укрепить Бакинский и Петровский порты и содействовать развитию торгового мореплавания. Он призывал занять какой-либо пункт на восточном берегу Каспия, чтобы открыть путь к Аральскому морю и создать предпосылки для организации в будущем судоходства по Сыр-Дарье. Барятинский снова выдвигал идею прокладки железной дороги через Устюрт и настаивал на снаряжении экспедиции для исследования путей от залива Мертвый Култук на Каспийском море до берегов Аральского моря.

Александр II нашел предложения об изучении Устюрта и прокладке через него железной дороги «весьма важными и полезными» и распорядился, чтобы этому делу «были даны все нужные пособия»{180}. Главноуправляющий путей сообщения К. В. Чевкин передал представленный Барятинским проект на отзыв оренбургскому генерал-губернатору Перовскому и специалисту по Средней Азии проф. Гельмерсену. Они нашли планы Барятинского мало обоснованными не только с технической, но и с политической и экономической точек зрения.

27 января 1857 г. состоялось заседание Особого комитета, созванного для рассмотрения предложений Барятинского. В нем приняли участие А. М. Горчаков, Н. О. Сухозанет, К. В. Чевкин, В. К. Ливен, Ф. П. Врангель и Ег. П. Ковалевский. Горчаков резко протестовал против каких-либо активных действий на восточном побережье Каспийского моря. Министерство иностранных дел не желало международных осложнений, и министр, ссылаясь на донесения российского посла в Лондоне, объявил опасным любой «шаг на Востоке, сколько-нибудь задевающий интересы Англии или даже могущий подать предлог к придиркам со стороны британского кабинета»{181}.

Горчакова поддержал Перовский, сославшись на волнения среди казахских племен в районе Устюрта. Особый комитет в принципе высказался в пользу прямого сообщения от восточного побережья Каспийского моря к Аралу и далее к берегам Аму — и Сыр-Дарьи, но отметил полную неподготовленность к отправке научной экспедиции на Устюрт. [68]

Комитет решил отложить «до более благоприятных обстоятельств» снаряжение экспедиции «для обследования пространства между Каспийским и Аральским морями, по случаю взволнованного состояния степных племен и общего сомнительного политического положения на Востоке и недостатка времени изготовления ее (экспедиции. — Н. X.) в значительном составе»{182}.

Таким образом, несмотря на возражения Горчакова и Перовского, предложение Барятинского не отклонялось полностью и окончательно; его осуществление было лишь отсрочено до более подходящего момента. Сама идея постройки железной дороги, по мнению комитета, заслуживала большого внимания и всяческой поддержки.

Еще до Крымской войны в стране возникали всевозможные торговые и промышленные фирмы и компании, транспортные организации капиталистического типа, деятельность которых была тесно связана с торговлей в соседних странах Востока. Царское правительство поощряло тех предпринимателей, которые основывали торгово-промышленные компании для торговли с Востоком. В 1849–1850 гг. было учреждено «высочайше утвержденное» пароходное общество «Меркурий», которое в 1857 г. объединилось с созданным в 1856 г. аналогичным обществом «Русалка». На этой базе в дальнейшем образовалась Известная транспортная компания «Кавказ и Меркурий»{183}. В деятельности этого общества принимали участие видные предприниматели Новосельский, Кокорев, Нобель, Брылкин, Трубников, Алейников и др. Пароходы компании перевозили товары по Волге и Каспийскому морю, связывали русские порты с городами Северного Ирана, с туркменскими селениями на юго-восточных берегах Каспия.

В 1845 г. «по высочайшему повелению» был учрежден торговый дом «Н. Баранов, Елизаров, Ремезов и компания»{184}. Эта фирма (в дальнейшем переименованная в «Московский для торговли с Азией дом почетного гражданина Елизарова») длительное время присылала председателю московских отделений Мануфактурного и Коммерческого советов отчеты о ходе торговли с Азией для представления их министру финансов, который в свою очередь докладывал их царю{185}.

Правительство предоставило этому торговому дому право получать с казенных горных заводов металл (железо, медь, [69] сталь) по себестоимости на сумму до 45 тыс. руб. в год с доставкой его за счет государства в Астраханский порт.

В августе 1856 г. был утвержден устав Российского общества пароходства и торговли{186}, сыгравшего большую роль в развитии торговых связей России.

В середине 50-х годов XIX в. деятели торговых и промышленных кругов Москвы и Петербурга пытались создать представительную организацию русской буржуазии. Собираясь в доме крупного заводчика и фабриканта И. С. Мальцева, они обсуждали планы организации общества, «в среде которого могли бы рассматриваться все торгово-промышленные вопросы и которое имело бы право ходатайствовать перед правительством о нуждах русской торговли и промышленности». Был подготовлен проект устава такого общества, но «вследствие неблагоприятных обстоятельств дело не могло осуществиться».

Источники, к сожалению, не указывают, в чем заключались отмеченные «неблагоприятные обстоятельства». Можно, однако, думать, что в стране еще не было условий для появления Такой общественной организации: проект ее создания был неблагожелательно встречен в дворянско-помещичьих кругах. Это предположение подтверждается, в частности, в мемуарах видного общественного деятеля и публициста К. Скальковского, тесно связанного с предпринимателями Москвы и Петербурга. Он писал, что идея образования «Общества для частного обсуждения государственных вопросов казалась тогда слишком либеральной»{187}. Однако попытка создания такой организации русской буржуазии, которая отстаивала бы ее классовые интересы, была весьма показательна.

Особый интерес с точки зрения нашей темы вызывает позиция одного из крупнейших капиталистов середины XIX в. В. А. Кокорева. Разбогатевший откупщик винных лавок, состояние которого «в наличных деньгах, акциях, имениях, делах и долгах» на 1860–1861 гг. исчислялось в 7,4 млн. руб.{188}, Кокорев был тесно связан с наместником Кавказа А. И. Барятинским (прочившим его на пост министра финансов){189}, с министрами финансов Ф. П. Вронченко и А. Броком, дружил с реакционным историком, публицистом и писателем — панславистом М. П. Погодиным, выступавшим за активную политику на Востоке. [70]

Будучи типичным представителем развивавшейся русской буржуазии, Кокорев пытался найти компромиссные решения, удовлетворяющие и буржуазию, и помещиков, и крестьян. Он составил «Записку» об образовании частного банка для выкупа крестьян из крепостной зависимости, поданную в 1858 г. министру внутренних дел{190}.

Кокорев считал, что отмена крепостного права и наделение крестьян землей резко расширит внутренний рынок, будет стимулировать торговлю, что в свою очередь предоставит большие возможности для обогащения предпринимателей. Он был участником многих капиталистических предприятий: «Российское общество пароходства и торговли», «Волжско-Камский коммерческий банк», «Бакинское нефтяное общество», «Северное телеграфное агентство», «Уральская горнозаводская железная дорога» и др.{191}.

Наряду со взглядами В. А. Кокорева большой интерес представляют взгляды генерал-лейтенанта С. А. Хрулева. Герой севастопольской обороны генерал Хрулев с 1856 г. находился в распоряжении А. И. Барятинского. Хрулев глубоко интересовался проблемами внешней и внутренней политики, внимательно следил за экономическим развитием России и непосредственно участвовал во многих торгово-промышленных предприятиях. В 1856 г. его адъютант П. Степанов по разработанной Хрулевым программе составил подробную записку «О каспийских путях сообщения»{192}.

Степанов указывал на особое значение торговли с ханствами Средней Азии и предлагал создать торговые фактории в г. Туркестане, в различных районах восточного побережья Каспийского моря и на границах Хивинского ханства. В записке подчеркивалась необходимость улучшения дорог, ведущих в Среднюю Азию, учреждения постоянного пароходства на Каспийском море и даже прокладки железнодорожного пути в направлении Хивы{193}.

Для практического осуществления этих предложений генерал Хрулев и Кокорев осенью 1857 г. обратились к кн. Барятинскому с просьбой содействовать созданию общества для организации пароходства на Каспийском море и расширения торговли с соседними странами Востока. Общество должно [71] было основать укрепленные фактории в пограничных районах и проложить железную дорогу между Каспийским и Аральским морями. Кокорев и Хрулев ходатайствовали о предоставлении обществу тех же прав, какие имела Российско-американская компания{194}: право монопольной разработки полезных ископаемых на соответствующей территории, торговли с соседними странами, организации исследовательских экспедиций.

Правительственные круги поддержали предложения Кокорева и Хрулева. Барятинский в специальном письме к вел. кн. Константину Николаевичу{195} писал, что он всецело «разделяет мнение о возможности устройства железной дороги между Каспийским и Аральским морями». Он подчеркивал огромное значение сделанных предложений «с правительственной точки зрения», заявляя, что ими нужно воспользоваться как можно скорее, и заверял, что Докорев «принадлежит, бесспорно, к благомыслящим и достойнейшим слугам государя»{196}.

Министр финансов Брок, получив на заключение это ходатайство, передал его на рассмотрение в Кавказский комитет{197}. Вел. кн. Константин Николаевич обещал Барятинскому «употребить зависящее... содействие, чтобы убедить членов комитета одобрить предложения В. А. Кокорева и С. А. Хрулева»{198}.

Тем временем Кокорев, Н. Е. Торнау и Н. Новосельский основали акционерное «Закаспийское торговое товарищество» с капиталом 2 млн. руб. для «сбыта российских изделий в Персию и Среднюю Азию и для вывоза оттуда всего того, что надобность и польза укажет». Проект устава этого общества был представлен в Кавказский комитет.

По поручению Барятинского начальник штаба Кавказского корпуса Д. А. Милютин 22 октября 1857 г. во время доклада царю о положении на Кавказе изложил мнение Барятинского «о компании Каспийского пароходства, 6 компании Азиятской торговли, о предприятиях насчет железной дороги» и т. п. Александр II одобрил предложения Барятинского об оказании поддержки этим предприятиям{199}.

Судя по отрывочным данным и косвенным сообщениям некоторых источников (достаточно полных и исчерпывающих сведений не удалось обнаружить), к созданию компании отрицательно [72] отнеслось британское правительство и его агентура в Петербурге. Управляющий делами Кавказского комитета В. П. Бутков в письме Барятинскому сообщал об «очень хорошем деле» — «учреждении Кокоревым компании для торговли с Астрабадом... Горчаков и Брок, боясь англичан, спешили его кончить (закончить организацию компании. — Н. X.) до отъезда государя», — добавил он{200}.

Это свидетельство перекликается с корреспонденцией Г. Каменского из Лондона, в которой указывалось на огромное внимание, уделявшееся в Англии русской торговле в Средней Азии: «Английскому купечеству не нравятся распространение пароходства на Каспийском море и образование Закаспийской компании»{201}.

Устав Закаспийского торгового товарищества был утвержден. Товариществу предоставлялось право создавать «заводы и фабрики для выделки изделий из произведений, как получаемых им из Азии, так равно и отправляемых туда»{202}. Это общество закупало в Иране и Средней Азии хлопок, шерсть, марену, бакалейные товары и сбывало туда железо, сталь, медь и мануфактурные изделия. На него распространялась привилегия, которой пользовался переставший к тому времени существовать Московский торговый дом — получать по казенной цене металлы с государственных заводов на 45 тыс. руб. в год. В дальнейшем царское правительство неизменно поддерживало деятельность Закаспийского торгового товарищества.

В том же 1858 г. было оказано содействие предпринимателю Бенардаки. Бенардаки обратился в Министерство государственных имуществ с ходатайством о разрешении организовать постоянное рыболовство в Красноводском заливе и открыть меновую торговлю с туркменскими племенами на побережье этого залива. Оренбургский генерал-губернатор счел предложение «в высшей степени полезным». Он готов был предоставить для охраны склада товаров и «рыболовных заведений» военный отряд в 250 человек с тем, чтобы его содержал Бенардаки.

Министр государственных имуществ Муравьев, как и департамент Генерального штаба, тоже нашел предприятие Бенардаки «весьма полезным для Прикаспийского края»{203}. Однако [73] провести в жизнь проект Бенардаки в тот период не удалось. Как свидетельствует письмо департамента Генерального штаба Министерству государственных имуществ от 13 мая 1859 г., «вопрос об устройстве укрепления, которое для охраны фактории признается необходимым тесно связать с другими предприятиями, требует предварительного разъяснения многих других обстоятельств»{204}.

Поддержка правительственными органами частных предпринимателей свидетельствует о политическом и экономическом интересе царского самодержавия к Средней Азии.

Окончание Крымской войны и подписание мирного договора не изменило активной антирусской деятельности британской буржуазии; «враждебные происки Пальмерстона против России продолжались и на Кавказе, и в Персии, и в Турции, и в других местах»{205}.

Агрессивные действия Англии специально обсуждались царским правительством на заседании Особого комитета в январе 1857 г., о котором говорилось выше. Многие государственные и общественные деятели предлагали проекты широкой экспансии России в Азии. Некоторые из них делали основной упор на вопрос о походе в Индию с целью ослабления позиций Англии на Востоке.

Несмотря на решения не делать опасных шагов, задевающих Англию, Барятинский продолжал настаивать на проведении более активной «восточной политики». 16 февраля 1857 г., он отправил военному министру обстоятельное письмо{206}, в котором, ссылаясь на донесение военного агента в Лондоне Н. П. Игнатьева и на сообщения печати и частных корреспондентов, подчеркивал, что «англичане деятельно готовятся к войне и ведут атаку с двух сторон: с юга — от берегов Персидского залива, и с востока — через Афганистан»{207}.

Барятинский выражал особое беспокойство по поводу «несомненного стремления» Британской империи утвердиться на берегах Каспийского моря. «Появление британского флага на Каспийском море, — писал он, — будет смертельным ударом: не только нашему влиянию на Востоке, не только нашей торговле внешней, но ударом для политической самостоятельности империи»{208}.

Барятинский предлагал при первых сообщениях о новой войне с Англией и о движении англичан к Герату немедленно перебросить войска в Астрабад; он снова возвращался к своему [74] плану строительства железной дороги между Каспием и Аралом.

По указанию царя Военное министерство изучило соображения наместника Кавказа и подготовило доклад «О возможности неприязненного столкновения России с Англией в Средней Азии»{209}. Доклад составили генерал-квартирмейстер генерал-адъютант Ливен и генерал-майор Неверовский, отредактировал Н. О. Сухозанет (от чьего имени он и был представлен Александру II). Царь проект одобрил, не согласившись, однако, с отдельными его положениями, о чем свидетельствуют пометы на полях.

Этот документ заслуживает подробного рассмотрения, ибо раскрывает подлинные взгляды высших правительственных кругов Российской империи на обстановку, складывавшуюся в Центральной Азии, на англо-русское соперничество и на политику царского самодержавия по отношению к соседним странам Азии.

Авторы доклада пытались определить, «какого рода опасность» можно ожидать со стороны Англии. Они отмечали, что сильный морской флот Великобритании дает ей возможность «легко утверждаться на прибрежьях морей или в странах, пересекаемых большими судоходными реками, как то в Индии или Китае». Поэтому Англия не может посылать в глубь материков большие военные экспедиции, так как они подвергались риску и требовали к тому же крупных расходов. Опасения же Барятинского, что Британская империя хочет занять какой-либо пункт в Персии, а тем более на побережье Каспийского моря, — не обоснованы. Однако, отмечали авторы, она будет стараться вредить России на политическом фронте, предпринимая «тайные происки в мусульманских наших провинциях и между кавказскими горцами» и вмешиваясь в дела «пограничных с нами областей»{210}. Поэтому надо быть бдительными и готовыми к борьбе.

Далее авторы доклада категорически отвергали какие бы то ни было проекты «индийского похода». Они пришли к выводу, что в настоящее время политика России «как в Средней Азии, так и в Европе» должна быть «выжидательной, а не наступательной». Более того, они призывали готовиться к укреплению обороны Черного и Каспийского морей, пересмотреть состав кавказской армии и снабдить ее более современным вооружением, увеличить военно-морские силы на Каспийском море и, уделив особое внимание развитию на нем и по Волге торгового пароходства, заготовить военное снаряжение в Баку и Астрахани. [75]

Только тогда, когда все это будет выполнено, при условии расторжения англо-французского союза и установления союзных взаимоотношений между Российской империей и другими странами, можно будет вести более активную политику.

Предложения Барятинского о железнодорожном строительстве от Каспийского к Аральскому морю Военное министерство продолжало считать нецелесообразным. По его мнению, даже если бы эта дорога была построена, она принесла бы мало пользы в случае англо-русской войны в Афганистане, ибо кратчайший путь к Герату лежал через Астрабад — Мешхед. Путь вдоль Аральского моря, предлагавшийся Барятинским, или плавание вверх по Аму-Дарье затруднительны, не обеспечены продовольствием и фуражом, и использование их может быть связано с нежелательной для России войной против Хивинского ханства. Помимо всего прочего, впереди лежит Гиндукушский хребет, который, как представляли себе в Военном министерстве, легко может быть укреплен неприятелем и превращен в непреодолимую преграду на пути русских войск{211}.

Этот доклад подкреплялся дополнительной «запиской» одного из его авторов — генерал-майора Неверовского, датированной также мартом 1857 г.

Анализ доклада военного министерства приводит к двум важным выводам. Царское правительство, во-первых, выступало против каких-либо активных действий в отношении Индии и, во-вторых, проявляло особое беспокойство по поводу торговой экспансии Англии.

Всевозможные наступательные планы, химерические проекты «завоевания Индии», отвергнутые Военным министерством, не встретили никакой поддержки и в дипломатическом ведомстве. Министерство иностранных дел, традиционно придерживавшееся более осторожной политики по сравнению с военными кругами, полностью одобрило доклад военного министра.

В письме военному министру от 24 марта 1857 г. министр иностранных дел отмечал свое полное согласие с политической стороной доклада и подчеркивал, что даже одни разговоры о походе на Индию могут ускорить столкновение с Великобританией, одна мысль о котором «мне кажется так несовместна с положением наших финансов, с изнурившей нас войной, с политическим состоянием Европы, что убеждения мои не допускают даже возможности на оной остановиться»{212}. [76]

Горчаков указывал, что господство в Индии имеет для Англии исключительно важное значение и попытки ниспровергнуть его вызовут чрезвычайно бурную реакцию английского правительства, которое выступит в союзе с другими государствами против России, тогда как последняя вряд ли может рассчитывать на приобретение союзников.

Все доводы — политические, военные, экономические — говорили о необходимости для господствующих кругов России не распылять своих сил в погоне за фантастическими, малореальными целями (Горчаков, например, заявлял о своем резко отрицательном отношении к каким бы то ни было планам всевозможных авантюристических походов на Индию), а сосредоточить их на осуществлении практически достижимой конкретной задачи — укрепления позиций в странах Востока и захвата Средней Азии.

Непосредственным организатором всестороннего изучения, соседних стран Среднего Востока, главным образом как рынков сбыта и источников сырья, стал Азиатский департамент Министерства иностранных дел. К этому времени в значительной степени изменился личный состав министерства. На смену К. В. Нессельроде, мало понимавшему государственные интересы страны и превратившему это ведомство, которым он управлял с 1816 по 1856 г., в «сонное министерство иностранных и престранных дел», по меткой характеристике А. С. Грибоедова, пришел один из крупнейших дипломатов XIX в. А. М. Горчаков.

В июне 1856 г. Горчаков поручил Ег. П. Ковалевскому управление Азиатским департаментом, приобретавшим в силу сложившихся условий первостепенное значение. Прекрасно образованный (он окончил философское отделение Харьковского университета), с большим жизненным опытом, Ег. П. Ковалевский зарекомендовал себя как энергичный человек, талантливый дипломат, хорошо понимавший общую обстановку, которая складывалась в стране. По приглашению своего старшего брата Ев. П. Ковалевского, главного начальника алтайских горных заводов{213}, он до 1837 г. работал в Сибири горным инженером, а затем был приглашен черногорским правителем Петром Негошем для изучения природных богатств Черногории.

Ег. П. Ковалевский участвовал в Хивинской экспедиции Перовского (1839 г.), геологических изысканиях в Египте, Судане и Эфиопии (1847 г.); в 1849 г. побывал с русской духовной миссией в Пекине. В 1851 г. Ег. П. Ковалевский подготовил и подписал Кульджинский трактат. [77]

Незадолго до назначения на должность директора Азиатского департамента в 1853 г. Ег. П. Ковалевский был отправлен в Черногорию в качестве русского комиссара для расследования вопроса о нападении Турции на Черногорию. Во время осады Севастополя Ег. П. Ковалевский находился в штабе М. Д. Горчакова, выполняя обязанности историографа героической борьбы русских солдат и моряков против англо-французских интервентов.

«В трудное время стал Ковалевский директором Азиатского департамента, — писали его биографы, — несчастная Крымская кампания и Парижский мир сильно подорвали влияние и вес, какими пользовалась дотоле Россия на Востоке... Ковалевскому принадлежит несомненная заслуга, что в это тяжелое время он сумел поддержать престиж русского имени среди восточных и западных племен и тем значительно ослабил моральное значение Парижского мира в международных отношениях»{214}.

Ковалевский оказывал всяческое содействие научным экспедициям, отправлявшимся на Восток. В течение 1856–1862 гг. он был помощником председателя Русского географического общества, сыгравшего большую роль в изучении соседних стран Азии.

Виднейший политический и культурный деятель этой эпохи П. П. Семенов (впоследствии Семенов-Тян-Шанский) давал любопытную общую характеристику связи научных изысканий с практическими потребностями господствующих классов России: «Начало рассматриваемого периода было для России эпохой ее возрождения после Крымской кампании. Русское общество стремилось к оживлению наших торговых сношений с Передней Азией и очень заботилось о распространении с этой стороны сферы нашего влияния. В то самое время, как наше влияние так успешно проникало на северо-западную окраину Нагорной Азии — в Джунгарию и Северный Туркестан, весьма естественно было заботиться о распространении наших географических сведений, а также об оживлении наших торговых сношений и со стороны Каспийского бассейна»{215}. [78]

Это «оживление торгово-политических связей» привлекало Внимание самых высокопоставленных правительственных кругов Российской империи, не говоря уже о русской буржуазии. Расширением таких связей живо интересовался сам царь и его непосредственное окружение. Члены царской семьи — великие князья, занимавшие ответственные государственные посты (как, например, «генерал-адмирал» Константин Николаевич, возглавлявший Морское министерство), активно участвовали, в разработке конкретных планов развития внешней торговли.

Наиболее перспективное в этом отношении направление — восточное — имело особое значение. Важнейшие министерства — иностранных дел, финансов, военное — изучали всевозможные аспекты укрепления экономического и политического влияния Российской империи в Азии, увеличения и расширения выгодного товарообмена с государствами Востока. Эта деятельность должна была подготовить почву к прямой вооруженной экспансии царизма в Средней Азии.

Учитывая интересы и запросы русских капиталистов, царское правительство резко активизировало свою деятельность в соседних государствах Среднего Востока и послало туда торгово-политические миссии. В 1858 г. в Иран, ханства Средней Азии и Кашгар отправились соответственно миссии. Н. В. Ханыкова, Н. П. Игнатьева и Ч. Ч. Валиханова.

Миссии в страны Востока были по-разному оформлены: Н. В. Ханыков возглавил большую научную экспедицию; полковник Н. П. Игнатьев — официальное дипломатическое посольство, а поручик Ч. Ч. Валиханов ехал под видом мусульманского купца. Однако все три миссии ставили перед собой одни и те же цели и задачи: глубокое изучение политического и экономического состояния соседних стран Азии и возмрж-ности использования их в качестве источников сырья и рынков сбыта для развивавшегося в Российской империи капитализма.

Экспедиция Н. В. Ханыкова в Хорасан

Научная экспедиция Н. В. Ханыкова провела большую исследовательскую работу в Иране и Гератском оазисе и в то же время выполнила ряд заданий царского правительства и отдельных предпринимателей.

Идея экспедиции в Хорасан принадлежала Н. П. Игнатьеву{216}. Александр II одобрил это предложение, и по указанию вел. кн. Константина Николаевича разработку проекта [79] поручили видному востоковеду Н. В. Ханыкову, сотруднику Азиатского департамента. Н. В. Ханыков был одним из выдающихся русских ученых, завоевавших отечественному востоковедению почетное место в мировой науке. Он самостоятельно изучил восточные языки и в девятнадцать лет участвовал в посольстве Бутенева в Бухару в 1841–1842 гг. Книга Ханыкова «Описание Бухарского ханства», вышедшая в Петербурге через год после возвращения посольства, была единодушно признана лучшим описанием Бухары и переведена вскоре на английский, французский и немецкий языки.

Впоследствии Ханыков работал главным образом в Закавказье. В конце 40-х годов XIX в. он выполнял дипломатические поручения наместника Воронцова; в марте 1851 г., во время организации Кавказского отдела Русского географического общества, был избран помощником председателя отдела. С 1853 г. Ханыков управлял Российским генеральным консульством в Табризе, где открыл метеорологическую станцию, а в сентябре 1857 т. его назначили драгоманом Азиатского департамента в канцелярию Кавказского наместничества.

17 сентября 1857 г. Н. В. Ханыков представил председателю Русского географического общества обширную докладную записку «Предположение об ученой экспедиции в Хорасан»{217}, составленную по указанию правительства.

B этой записке Ханыков отмечал большие успехи, достигнутые в научном исследовании Азиатского материка, тесно переплетавшиеся с «европейской», т. е. капиталистической, экспансией в странах Востока. О Китае и Японии, слабо изученных западной наукой, имеется богатая китайская литература, констатировал он. В то же время «часть Средней Азии, граничащая с Китаем, и юго-восточная часть Персии могут быть признаны за страны, о которых всякий без стыда в невежестве может признаться, что он мало или даже вовсе ничего не знает»{218}. Содержащиеся в литературе — восточной и европейской — сведения об этом районе крайне скудны и не могут дать ответа на важные вопросы: «В какой степени богатства его могут служить подмогою европейской промышленности, в какой степени его хлопчатая бумага, шелк и аптекарские товары могут быть доступны выгодной обработке или продаже в Европе, в каком размере край этот способен потреблять европейские обработанные произведения, еловом сказать, какое место ему нужно дать в промышленной жизни человечества»{219}.

Н. В. Ханыков писал также о большом научном значении исторических, этнографических и филологических изысканий в [80] этом районе, но для нас важны его четкие обоснования экономических целей экспедиции, что свидетельствовало о понимании автором насущных потребностей развивавшегося в Российской империи капитализма и о стремлении русской буржуазии найти новые рынки для сбыта своих товаров. Не случайно Ханыков подчеркивал, что «северо-восточный угол Ирана «для нас гораздо более любопытен», чем юго-западный, «по участию в судьбах стран, подчиненных России»{220}. Ханыков фактически призывал детально изучить соседние территории, наиболее доступные влиянию Российской империи.

Что касается расходов, то «в той мере, в которой они прямо касаются Общества», по мнению Ханыкова, не должны были превысить 6 тыс. руб. в год.

Предложение, сформулированное Ханыковым, встретило живой отклик и поддержку в Русском географическом обществе. Уже через шесть дней — 23 сентября 1857 г. — проект был обсужден Советом общества, отметившим «важные последствия, которые должна иметь ученая экспедиция в означенный край как для успеха в науке, так и для промышленности России»{221}.

Русское географическое общество не смогло самостоятельно финансировать экспедицию в Хорасан, поэтому, как явствует из отчета общества за 1857 г.{222}, Совет использовал государственный бюджет. Протокол заседания Совета от 23 сентября 1857 г. предусматривал: «1. Содержание членов экспедиции поставить за счет тех ведомств, от коих они будут откомандированы. 2. Подъемные деньги... выдать из государственного казначейства. 3. На путевые издержки обратить пособие из сумм общества (от 1 до 2 тыс. руб.), если его будет недостаточно, то просить содействия Азиатского департамента»{223}.

Александр II утвердил эти предложения. Важнейшие ведомства и научные учреждения: министерства народного просвещения, финансов, иностранных дел, внутренних дел, Межевой корпус, Генеральный штаб, Гидрографический департамент, Николаевская обсерватория, Главная физическая обсерватория, а также Академия наук и другие учреждения и организации{224} выделили необходимые инструменты и материалы, а некоторые — откомандировали своих сотрудников. [81]

К подготовке этой экспедиции были привлечены крупнейшие специалисты в области географии, геологии, ботаники, зоологии, истории, этнографии. Среди них находились академики и профессора: Ф. Ф. Брандт, Г. В. Абих, И. И. Срезневский, В. В. Вельяминов-Зернов, Э. Ленц, П. И. Небольсин и др. Ее руководителем был назначен Н. В. Ханыков, а участниками — профессор Дерптского университета Бунге, магистр этого университета геолог Гебель, преподаватель Петербургского технологического института Р. Ленц, представитель морского ведомства капитан-лейтенант Ристори; с экспедицией на собственный счет отправился зоолог Кейзерлинг.

Хорасанская экспедиция заинтересовала капиталистические круги России. Участники Закаспийского торгового товарищества немедленно откликнулись на сделанное им предложение Советом Русского географического общества принять участие «в расходах экспедиции»{225}. Они рассчитывали на многообещавшее «благоволение» почетного председателя Русского географического общества вел. кн. Константина Николаевича.

Закаспийское торговое товарищество выделило на экспедицию крупную для того времени сумму — 3 тыс. руб. серебром{226}. Исполнявший должность секретаря общества В. П. Безобразов заявил: «Сведения, которые будут собраны хорасанской экспедицией, находятся в тесной связи с предприятиями Каспийского товарищества и, без сомнения, будут весьма для него полезны; промышленная компания, которая при самом начале своей деятельности дает ей такой просвещенный характер, тем самым уже доказывает, что она находится на высоте современных экономических интересов, всюду в образованном мире ищущих прочной для себя опоры в науке»{227}.

Как уже было сказано, экспедиция Н. В. Ханыкова преследовала и политические цели. Задуманная вскоре после начала грандиозного антиколониального восстания народов Индии, она, как и снаряжавшаяся почти одновременно дипломатическая миссия Н. П. Игнатьева в Хиву и Бухару, должна была ознакомиться с обстановкой, складывавшейся в соседних странах Востока, и способствовать, по возможности, укреплению в них влияния Российской империи. Возглавлявший Морское министерство все тот же вел. кн. Константин Николаевич специальным письмом информировал об этом кавказского наместника Барятинского{228}. [82]

Ханыков, кроме того, получил задание от Министерства иностранных дел вести переговоры с правителями различных афганских владений о создании союза «среднеазиатских ханств», направленного против Англии. Царское правительство стремилось убедить их, как отмечал Ег. П. Ковалевский в начале 1859 г., «в желании нашем не ослаблять ханств, но усиливать их сколько возможно; мы хотели этим доказать, что наш собственный интерес требует того, чтобы поставить оплот (т. е. преграду. — Н. X.) завоевательным стремлениям Англии... Нельзя же было Министерству иностранных дел оставить в Средней Азии как можно более обширное пространство земель, так сказать нейтральных, не принадлежащих: ни: той, ни другой державе; мысль эта довела до того, что пока мы оставались спокойными и равнодушными в своих границах, Англия подвинулась из Индии до Лагора, завоевала: последний, поставила комиссара своего в Афганистане и распространила влияние свое на Герат»{229}.

В связи с этим Н. В. Ханыкав получил из Министерства иностранных дел специальную инструкцию, утвержденную Александром II, согласно которой Ханыкову поручалось попытаться установить отношения между Российской империей и Афганистаном. Для этого глава экспедиции должен был проехать в Кабул и вступить в переговоры с эмиром Дост Мухаммадом. Во время переговоров надлежало разъяснить политику русского правительства в Центральной Азии, в частности в отношении Афганистана. В инструкции подчеркивалось стремление России содействовать созданию в Центральной Азии сильного и независимого государства, которое могло бы стать мощным барьером на пути британской экспансии. Поэтому Россия заинтересована в максимальном укреплении Афганистана.

Для придания надлежащего веса русскому послу Ханыкова снабдили личным письмом вел. кн. Константина Николаевича к Дост Мухаммеду, в котором разъяснялись научные цели экспедиции и выражалась надежда, что «путь в подвластные вам страны будет открыт тем, коих влечет туда благородная бескорыстная любознательность»{230}.

Ханыкову было предложено, кроме того, посетить Герат и Кандагар, выяснить в них политическую обстановку и установить контакт с их правителями. В Южном Хорасане и Сеи-стане Ханыков должен был наряду с изучением создавшегося здесь положения в ходе переговоров с властями «способствовать усилению их зависимости от правительства Ирана»{231}. [83]

Таким образом, перед Хорасанской экспедицией были поставлены важные политические задачи.

Торгово-экономические цели экспедиции также неизменно подчеркивались во всех официальных документах. Даже в письме вице-председателя Русского географического общества Ф. Литке в Академию наук с просьбой составить инструкции для участников экспедиции содержалась фраза о чрезвычайной важности Хорасанской экспедиции «как для успехов науки, так и для промышленности и торговли России»{232}.

Знаток внешнеторговых связей России со странами Востока П. И. Небольсин составил специальную инструкцию для членов Хорасанской экспедиции «по части собирания данных о торговых обычаях и других предметах, тесно с этим вопросом связанных». Он рекомендовал изучить условия торговли в Хорасане, местные пути и средства сообщения, зависимость установленных пошлин от религиозной принадлежности и национальности торговца, советовал также ознакомиться с месторождениями полезных ископаемых и со всем тем, что интересует, по его выражению, «торговцев-практикантов»{233}.

К началу 1858 г. члены экспедиции завершили подготовку и двинулись в путь. В марте они уже были в Баку, а в конце месяца прибыли в Астрабад. Отсюда Н. В. Ханыков по приглашению иранского шаха Насер эд-Дина отправился в Тегеран, где провел свыше месяца в переговорах с правительством Ирана по различным торгово-политическим вопросам. После этого весь состав экспедиции, посетив города Шахруд, Нишапур и Мешхед, прибыл в Герат, где экспедиция работала с начала сентября 1858 до конца января 1859 г. Ханыков и его спутники всесторонне изучили Гератский оазис и детально ознакомились с состоянием и особенностями местного рынка.

Правитель Гератского владения Султан Ахмад-хан{234} гостеприимно встретил экспедицию и оказал ей содействие{235}. [84]

Из Герата Ханыков отправил нарочного к Дост Мухаммад-хану за разрешением на прибытие в Кабул. Эта попытка не имела успеха. Дост Мухаммад-хан, всего лишь за год до этого заключивший новый договор с Британской империей, отклонил предложение о встрече. Он сообщил письменно Ханыкову, что не желает нарушать установленные с таким трудом «дружественные» отношения со своим могущественным соседом — Британской империей{236}.

Таким образом, разработанные правительством Российской империи планы укрепления связей с Афганистаном провалились. Стремление России создать в Центральной Азии мощный барьер в борьбе против своего соперника — Англии потерпело неудачу.

В обратный путь экспедиция Ханыкова направилась через Северный Сеистан, Южный Хорасан и Керман. Она посетила города Сабзевар, Лаш, Сербише, Керман. 1 мая 1859 г. участники экспедиции прибыли в Йезд, 19 мая — в Исфахан, а отсюда — через Кум — в Тегеран. В конце 1859 г. Ханыков вместе с Гебелем возвратился в Россию, проведя в экспедиции почти полтора года.

Политических успехов экспедиция Ханыкова не добилась. Зато ее научные достижения были очень велики. Исследованиями была охвачена территория, превышавшая по площади 350 тыс. кв. верст. Благодаря неутомимым трудам топографов Жаринова и Петрова резко изменились представления о карте Восточного Ирана{237}. Были достигнуты важные результаты в изучении климата, растительного и животного мира этой территории, а также собраны богатейшие этнографические и археологические коллекции. Многие из них, однако, не были обработаны полностью, а их описания не были опубликованы в связи с тем, что Ханыков вскоре после окончания экспедиции фактически эмигрировал во Францию, где жил до самой смерти, поддерживая лишь научную переписку с Русским географическим обществом и Академией наук. Свои труды он издавал во Франции на французском языке. Попытки руководителей Русского географического [85] общества собрать воедино для издания все материалы экспедиции не увенчались успехом{238}.

Экспедиция Ханыкова оказала большую помощь в развитии русской торговли в Хорасане. Так, Закаспийское торговое товарищество значительно расширило свои торговые операции{239}.

Собранные экспедицией Ханыкова материалы ознакомили царское правительство с общей обстановкой, сложившейся в Восточном Иране, Гератском оазисе и афганских землях, находившихся под властью эмира Дост Мухаммада, и предоставили возможность выработки политической линии по отношению к правителям этих государств.

Посольство Н. П. Игнатьева в среднеазиатские ханства

Возраставшее проникновение английских товаров на рынки Средней Азии наряду с дипломатическими интригами Англии в этой области и оказывавшейся ею энергичной военно-политической поддержкой распространению власти Дост Мухаммад-хана в бассейне Аму-Дарьи являлись факторами, ускорившими активизацию политики царского правительства в этом районе.

16 октября 1857 г. Александр II утвердил доклад Горчакова об отправке русского посольства в Хиву и Бухару. Характерно, что одним из доводов министра иностранных дел о необходимости этого мероприятия было утверждение, что в Бухару приехал «английский агент и употребляет все усилия, чтобы разрушить наши торговые сношения как с Хивой, так и с Бухарой»{240}. [86]

Горчаков указывал также на важность изучения судоходности Аму-Дарьи и «точных сведений о положении некоторых стран Средней Азии, подвергавшихся в последнее время большим случайностям и частым переменам»{241}.

Целесообразность отправки посольства в Среднюю Азию настолько назрела, что за три дня до рассмотрения царем доклада Горчакова оренбургский генерал-губернатор А. А. Катенин подписал отношение в Министерство иностранных дел, в котором независимо от Петербурга предлагал послать миссии в среднеазиатские ханства{242}.

Для выработки плана действий в Средней Азии военный министр Н. О. Сухозанет предложил Катенину срочно командировать в Петербург начальника Аральской флотилии капитана первого ранга А. И. Бутакова со всеми материалами о состоянии и нуждах флотилии. Правительство рассчитывало отправить посольство вверх по Аму-Дарье{243}.

В Петербурге развернулась интенсивная подготовка к отправке посольства{244}. Все вопросы, связанные с посольством, разрешались безотлагательно.

29 декабря 1857 г. Бутаков приехал в Петербург и был принят вел. кн. Константином Николаевичем, которому представил проект «водного пути» в среднеазиатские ханства — по Аральскому морю и Аму-Дарье. Непосредственный начальник Бутакова Катенин предлагал направить миссию сушей из-за плохого состояния Аральской флотилии и отсутствия разрешения хивинского хана на проход русских судов через его владения.

4 января 1858 г. состоялось заседание Особого комитета, на которое был приглашен и Бутаков. В нем участвовали вел. кн. Константин Николаевич, А. М. Горчаков, Н. О. Сухозанет и Ег. П. Ковалевский. Великий князь поддержал Бутакова, однако Горчаков и Сухозанет, опасавшиеся военного столкновения с Хивинским ханством, выступили против. По словам Бутакова, министр иностранных дел заявил, что «в настоящее время, при внутреннем состоянии России, всякая война была бы для нас крайне несвоевременна, а потому и он, понимая всю важность знания Аму-Дарьи... находит плавание по ней наперекор хивинцам неудобным и сопряженным с большими случайностями»{245}.

Особый комитет в основном согласился с мнением Катенина, но высказался за использование всех возможностей для [87] плавания по Аму-Дарье, чтобы проникнуть «так далеко вверх по реке, как только время года и обстоятельства то позволят...»{246}. При этом учитывалось, что плоскодонные суда, из которых состояла Аральская флотилия, будут оснащены выдвижными килями.

Морское министерство назначило командирами судов Аральской флотилии лейтенантов Можайского{247}, Ковалевского и Колокольцева, «все трое кругосветные (т. е. участвовавшие в кругосветных плаваниях. — Н. X.) и с самой блестящей репутацией», по характеристике Бутакова{248}.

Царское правительство, опасаясь враждебной реакции Англии, намеревалось засекретить подготовку и отправку миссии в Среднюю Азию. Однако известие о посольстве немедленно распространилось в самых различных кругах столицы. «К крайнему удивлению моему, — писал Бутаков Катенину, — о нем говорят во всех слоях здешнего общества. Я слышал даже, что это известно в английском посольстве. В Петербурге, так же как и в Оренбурге, новость эта разгласилась весьма свободно»{249}.

По предложению Горчакова посольство в Хиву и Бухару возглавил флигель-адъютант Н. П. Игнатьев, бывший военный представитель в Лондоне. Назначение на этот пост придворного лица — царского флигель-адъютанта, дипломата — особо подчеркивало значение посольства в международном плане. Игнатьев был хорошо знаком с положением на Востоке и политикой, проводившейся там царским правительством. Находясь в Лондоне, Игнатьев «внимательно наблюдал за событиями в Азии и деятельностью там английских агентов»{250}. Будучи вызван в Россию для личного доклада царю о положении на Востоке, Игнатьев в сентябре 1857 г. представил детально разработанную записку о «видах» Англии в Азии и «о тех подготовительных мерах, которые должны быть приняты нами в Турции, Персии и Средней Азии, чтобы поднять наше значение и противодействовать Великобритании»{251}. Игнатьев был тесно связан с промышленными кругами России, полностью разделял изложенные выше взгляды представителей влиятельных финансовых и политических кругов страны на значение Средней Азии для Российской [88] империи с экономической и военно-политической точки зрения. Ему принадлежит весьма выразительное определение этого значения. В записке, поданной министру иностранных дел в сентябре 1857 г., он писал: «В случае разрыва с Англией только в Азии можем мы вступить в борьбу с нею с некоторой вероятностью успеха и повредить существованию Турции. В мирное время затруднения, порожденные Англией в Азии, и увеличение значения нашего в странах, отделяющих Россию от британских владений, послужат самым лучшим ручательством сохранения мира с Англией».

Эта военно-политическая характеристика проблемы дополнялась Игнатьевым указанием на ее экономическое значение. «...Азия — единственное поприще, — писал он, — оставленное для нашей торговой деятельности и развития нашей промышленности, слишком слабых, чтобы войти в успешное состязание с Англией, Францией, Бельгией, Америкой и другими государствами.

Исследование Средней Азии, утверждение сношений в этом крае, утверждение нашего влияния и уменьшение английского — так соответствуют естественным пользам России, что, мне кажется, не представляется и надобности для покрытия расходов экспедиции, которая была бы предпринята для исследования местных условий, в огромных пожертвованиях казны. Можно ожидать, что многие богатые купцы и промышленники изъявят готовность содействовать этому предприятию»{252}.

Игнатьев призывал к активным наступательным действиям в Средней Азии. В многочисленных «записках» и других документах, адресованных высшим сановникам, Игнатьев провозглашал необходимость попользовать опыт Великобритании, которая, не стесняясь ничем, вела колониальные войны на Востоке. Как мы видели выше, одна из «записок» Игнатьева послужила предпосылкой к отправке в Хорасан экспедиции Н. В. Ханыкова. Игнатьев доказывал целесообразность подчинения ханств Средней Азии и призывал открыть путь русским судам вверх по Аму-Дарье, вплоть до территории Афганистана. Это должно было укрепить экономические и военно-политические позиции Российской империи на Востоке и заставить Англию «дорожить нашей дружбой».

Довод об использовании продвижения в Среднюю Азию как средства нажима на Англию с целью заставить ее придерживаться дружественной политики в отношении России часто высказывали многие крупные государственные и военные [89] деятели царского самодержавия{253}. Эти высказывания, которые далеко не всегда делались для печати, резко расходились с многочисленными и разнообразными английскими трактовками русского продвижения в Среднюю Азию, как эпизода на пути к «основному» — «изгнанию Англии из Индии».

В начале 1858 г. отправка миссии в Среднюю Азию была окончательно решена. В апреле 1858 г. Игнатьеву вручили детальную инструкцию{254}, составленную директором Азиатского департамента Ег. П. Ковалевским и утвержденную Александром II. Анализ этой инструкции вскрывает цели и задачи, поставленные царским правительством перед посольством. Основными задачами миссии были:

1. Изучение ситуации, сложившейся в Средней Азии.

2. Упрочение влияния Российской империи в Бухарском и Хивинском ханствах, улучшение условий русской торговли в этих государствах.

3. Уничтожение вмешательства англичан, которые стараются проникнуть в Среднюю Азию и привлечь ее на свою сторону.

Игнатьеву предлагалось приложить усилия, чтобы добиться разрешения на свободное плавание русских торговых судов по Аму-Дарье. «Открытие судоходства по этой реке, — гласила полученная им инструкция, — составляет важнейшее из всех поручаемых вам дел. О достижении его вы будете стараться всеми возможными средствами». Крупную роль в деятельности посольства должна была сыграть Аральская флотилия; ее командир А. И. Бутаков поступал в распоряжение руководителя миссии.

Чтобы получить разрешение хивинского хана на плавание русских судов по Аму-Дарье, царское правительство прибегло к такой, несколько наивной уловке, как посылка хану очень громоздких «подарочных вещей», труднодоступных для перевозки гужевым транспортом (например, органа){255}. Этот расчет на корыстолюбие правителя Хивы не оправдался. [90]

Получив разрешение, русские суда должны были подняться как можно выше по течению Аму-Дарьи ( «возможно даже до Балха», как гласила инструкция) для детального исследования судоходности этой важнейшей водной магистрали{256}.

В случае успеха в вопросе о русском судоходстве по Аму-Дарье Игнатьеву разрешалось не настаивать на следующем требовании — уменьшении постоянной пошлины с русских товаров вдвое (с 10 до 5%).

К уступкам Хиве и Бухаре, на которые шло царское правительство, относилось разрешение хивинским подданным, женившимся в России, вывозить свои семьи на родину, а также предоставление бухарским купцам (согласно просьбам эмира) права торговать во всех городах и на ярмарках Российской империи и выделение для них постоянных лавок на Макарьевской ярмарке в Нижнем Новгороде. Это свидетельствует, что в данный момент военно-политические интересы были не менее важны для царского самодержавия, чем интересы торговые.

От правителя Хивы миссия должна была добиться обязательства не подстрекать туркменские, казахские и каракалпакские племена против Российской империи и к «взаимной вражде друг с другом». Перед миссией стояла задача избежать обсуждения каких-либо проблем, касавшихся наиболее спорного вопроса — о русско-хивинских границах.

В Бухаре миссия должна была потребовать освобождения всех русских пленных, обращенных в рабство, и постараться подвести твердую основу под русско-бухарскую торговлю.

В случае успешного завершения переговоров Игнатьев был уполномочен обещать правителям обоих ханств от имени России, что она «будет, по возможности, ограждать их от вредного вмешательства других государств». Дабы в ханствах не сомневались, кто именно имеется в виду, главе миссии поручалось «внушить» руководящим кругам ханства «справедливые опасения насчет образа правления Англии в Азии», объяснить, «как мало следует иметь доверия к словам и обещаниям державы, которая под всеми предлогами ищет случая проникать в страны для того только, чтобы обращать их в колонии и извлекать из них одну пользу для себя», и, наконец, указать «на пример Индии, системой Англии доведенной до самого жалкого состояния».

В Бухаре, расположенной ближе других ханств к британским владениям и подвергавшейся непосредственной угрозе английской экспансии, миссия Игнатьева должна была [91] изучить положение и «способы» английской торговли в ханствах, а также изыскать средства для удержания за Российской империей «необходимо нужного для нее первенства на среднеазиатских рынках». Игнатьеву предлагалось вести тщательное наб�