Кунград

На сайте:

История › Библиотека › Арминий Вамбери. Путешествие в Среднюю Азию. › Почетные одежды в награду за головы врагов. - Казнь пленных. - Особый вид казни женщин.

Арминий Вамбери. Путешествие в Среднюю Азию.


VIII

Мои слова, кажется, понравились, потому что их королевское высочество соизволили подарить мне 20 дукатов и крепкого осла. От первого дара я отказался, заметив, что у нас, дервишей, считается грехом обладать деньгами, но поблагодарил за другой знак высочайшей милости и позволил себе напомнить о священном законе, разрешающем паломникам иметь для путешествия белого осла, какового выпросил себе и я. Я уже хотел удалиться, когда хан пригласил меня быть его гостем хотя бы на время моего краткого пребывания в столице и каждый день брать на пропитание две тенге [танга] (около 1 франка 50 сантимов) у его хазнадара57. Я сердечно поблагодарил, произнес последнее благословение и удалился. Когда я спешил домой через оживленную толпу, заполнявшую ханские дворы и базар, все приветствовали меня почтительным "Салям алейкум". Только оказавшись в стенах моей кельи, я вздохнул свободно, будучи немало доволен тем, что хан, с виду такой ужасный и распутный, каждая черточка в лице которого выдавала слабого, глупого и дикого тирана, был против обыкновения добр ко мне и что я могу беспрепятственно, насколько позволит мне время, разъезжать по ханству. Весь вечер у меня перед глазами стояло лицо хана с глубоко запавшими глазами, с жидкой бороденкой, бледными губами и дрожащим голосом. Какое счастье для человечества, часто повторял я себе, что темное суеверие ограничивает власть и кровожадность таких тиранов.

Намереваясь совершить дальние поездки в глубь ханства, я хотел по возможности сократить время пребывания в столице; самое достопримечательное можно было осмотреть довольно быстро, если бы повторные приглашения хана, чиновников и купеческой знати не отнимали у меня много времени. Прослышав, что мне оказана милость ханом, каждый хотел видеть меня своим гостем в обществе всех хаджи, и для меня было мучением принимать шесть-восемь приглашений в день и по обычаю угощаться чем-либо в каждом доме. У меня волосы встают дыбом при воспоминании, как часто я в три-четыре часа утра, до восхода солнца, должен был сидеть перед огромной миской риса, плавающего в курдючном жире, и есть его на голодный желудок. Как тосковал я тогда по сухому, пресному хлебу в пустыне и как охотно променял бы эту убийственную роскошь на целительную бедность. В Средней Азии есть обычай при любом, даже самом простом визите расстилать дастурхон (чаще всего грязная пестрая скатерть из грубого полотна, на которой помещается хлеб для двух человек), и гость должен немного поесть. "Не могу больше есть" - выражение для жителя Средней Азии невероятное, свидетельство невоспитанности. Мои коллеги-хаджи всегда являли блестящие доказательства своего хорошего воспитания, и я удивляюсь, что они не лопнули от тяжелого плова, так как однажды я подсчитал, что каждый из них съел по фунту [99] курдючного жира и по четыре фунта риса (не считая хлеба, моркови, брюквы и редьки) и сверх того выпил, без преувеличения, 15-20 больших пиал зеленого чая. В подобных подвигах я, конечно, отставал, и все удивлялись, что я, несмотря на свою книжную ученость, получил только половинное образование.

Не меньше мучили меня ученые мужи, а именно улемы города Хивы. Эти господа, всему на свете предпочитавшие Турцию и Константинополь, хотели от меня, как главного представителя турецко-исламской учености, услышать разъяснения многих меселе (религиозных вопросов). Упрямые узбеки в своих огромных тюрбанах вгоняли меня в пот, когда начинали беседу о предписаниях, как надо мыть руки, ноги, лоб и затылок, как по заповедям религии надо сидеть, ходить, лежать, спать и т.д. Султан (как признанный преемник Мухаммеда) и его приближенные считаются в Хиве образцом в исполнении всех этих важных законов. Его величество султана Турции представляли здесь мусульманином, носящим тюрбан по крайней мере в 50 локтей, с бородой по грудь, с одеждами, доходящими до пят. И я рисковал бы жизнью, рассказав, что он подстриг волосы и бороду a la Fiesco, что его платье заказывается у Дюзетуа в Париже. Мне действительно было жаль, что я не мог дать достаточных разъяснений этим добрым и любезным людям, да и как бы я осмелился на что-либо подобное при такой резкой противоположности наших воззрений! По прибытии в Бухару мы подробнее займемся этим предметом, здесь мы затронули его лишь постольку, поскольку это было первым соприкосновением с интересным вопросом о различиях между восточной и западной исламской цивилизациями.

Так как Тёшебаз, приютивший нас, благодаря своему большому бассейну и мечети считался общественным местом, двор всегда кишел посетителями обоих полов. Узбеки носят конусообразные меховые шапки, большие, неуклюжие сапоги из юфти и при этом летом расхаживают лишь в одной длинной рубахе. Позже я тоже надел эту одежду, так как не считается неприличным, пока рубаха еще не утратила белизны, появляться в ней даже на базаре. Женщинам, в их длинных конусообразных тюрбанах, состоящих из 15-20 русских платков, несмотря на гнетущую жару закутанным в платья из плотной ткани, обутым в неуклюжие сапоги, приходится таскать домой тяжелые кувшины с водой. Иногда некоторые останавливались у моих дверей и просили немного хаки шифа (целительной земли (Ее приносят с собой паломники из Медины, из дома, где, как утверждают, жил пророк; она используется правоверными как лекарство против всех болезней.)) или нефес (святого дыхания), жалуясь на свои действительные или воображаемые недуги. Я не мог отказать этим бедным созданиям, многие из которых имели поразительное сходство с дочерьми Германии, в их просьбе; они садились перед моей дверью на корточки, и я ощупывал, шевеля губами, как бы молясь, больное [100] место на теле и трижды сильно дул на него; после этого раздавался глубокий вздох, и некоторые утверждали, что сразу, в ту же секунду, чувствовали облегчение.

Дворы мечетей в Хиве - это то же самое, что для бездельников в Европе кафе; в большинстве их есть большой бассейн, расположенный в тени прекраснейших платанов и вязов. Хотя стояло начало июня, жара здесь была неимоверно гнетущей, но, несмотря на это, я вынужден был сидеть в своей келье без окон, потому что стоило мне отправиться в манящую тень, как меня сразу же окружали толпы народа, донимая глупейшими вопросами. Один хотел брать уроки религии, другой спрашивал, есть ли места еще более прекрасные, чем Хива, а третий хотел раз и навсегда доподлинно узнать, действительно ли великий султан получает ежедневный обед и ужин из Мекки и их доставляют от Каабы во дворец в Константинополе за одну минуту. Если бы добрые узбеки знали, сколько шато-лафита и марго украшало великолепный стол во времена Абдул Меджида!

Из знакомств, завязанных мною здесь, под платанами, для меня было интересным знакомство с Хаджи Исмаилом, которого мне представили как константинопольца и который по языку, жестам и одежде, несмотря на свое узбекское происхождение, был так похож на жителя Константинополя, что я нежно обнял его как своего соотечественника. Действительно, Хаджи Исмаил провел 25 лет в турецкой столице, бывал во многих знатных домах и утверждал, что иногда видел меня в доме NN, он даже, казалось, припоминал моего отца, якобы бывшего муллой в Топхане. (Квартал Константинополя.) Я остерегался уличать его во лжи, напротив, заверял, что он в Стамбуле оставил по себе хорошую славу и что все с нетерпением ждут его возвращения. Как рассказал мне сам Хаджи Исмаил, на берегах Босфора он исполнял обязанности воспитателя, банщика, шорника, каллиграфа, химика, а значит, поэтому и колдуна. В родном городе его очень уважали, особенно за его последнее ремесло. У него дома было несколько маленьких дистилляторов, и, так как он из листьев, плодов и другого сырья выжимал масло, легко понять, что его соотечественники требовали у него сотни разных эликсиров. Маджун (декокты) против импотенции - излюбленные лекарства в Турции и Персии - в большом почете и здесь. Хаджи Исмаил долгое время служил своим искусством хану, но его величество не соблюдал предписанной диеты по той простой причине, что не мог противиться стрелам Купидона. Вскоре наступили естественные последствия: атония и подагра. Хан разгневался на придворного лекаря, прогнал его, а на его место поставил матрону, широко известную своим чудесным врачеванием.

У доброй дамы возникла счастливая идея назначить больному правителю 500 доз того лекарства, которое, как говорят, оказало целебное действие на знаменитого царя - псалмопевца [101] древней истории. Изготовить подобный рецепт в Европе было бы затруднительно, но по законам хивинцев это было легко, и несчастный пациент уже принял 50-60 таких пилюль, когда заметил, что действие их совершенно обратно ожидаемому. Злосчастная советчица поплатилась головой. Это случилось незадолго до нашего приезда, и последним врачебным предписанием было молоко буйволиц, о котором мы уже говорили. Во время моего пребывания в Хиве хан снова хотел утвердить Хаджи Исмаила в должности колдуна, врача и изготовителя порошков, но тот отказался, - смелость, которая стоила бы ему головы, если бы суеверный повелитель отважился посягнуть на чудотворца.

Так как мы только что говорили о личности его хивинского величества, здесь будет уместно остановиться на его будничной жизни и его монаршем хозяйстве. Пусть читатель не ждет описания восточной роскоши и сверкающего богатства, так как свита и лакеи - единственные знаки отличия повелителя. Поговорим немного о них. Во главе всего хозяйства стоит дестурхончи (буквально "расстилающий скатерть"), чьим непосредственным делом является присмотр за царским столом. Он присутствует при трапезе в полном вооружении и в парадном костюме и, кроме того, приглядывает за всеми остальными слугами. За ним идет мехрем, своего рода valet de chambre in officio58, но в действительности он больше чем тайный советник, так как вникает не только в домашние, но и в государственные дела и, исполняя свои основные обязанности, оказывает громаднейшее влияние на своего царственного повелителя. Далее следуют остальные слуги, у каждого - своя определенная должность. Ошпаз, повар, приготовляет кушанья, в то время как ошмехтер их вносит. Шербетчи должен, кроме всего, быть сведущим в приготовлении некоторых эликсиров из чудодейственных декоктов. Пайеке доверен чилим (кальян), который во дворце изготовлен из золота или серебра и каждый раз, когда им пользуются, должен наполняться свежей водой. При других дворах Средней Азии этой должности нет, так как табак строго запрещен законом. Будуара у его татарского величества, правда, нет, но его туалетом занимаются несколько слуг. В то время как шилаптчи, стоя на коленях, держит таз, кумганчи (держащий кувшин) льет воду из серебряного или золотого сосуда, а румалчи стоит наготове, чтобы подать своему хану удерживаемое кончиками пальцев полотенце, как только первые двое отступят в сторону. У хана есть специальный сартарош (парикмахер), у которого должны быть достаточно проворные пальцы и ловкие руки, чтобы массировать череп - это любят везде на Востоке; кроме того, у хана есть тернакчи, или обрезающий ногти, ходимчи, который растирает спину его величеству или же, стоя на нем на коленях, до хруста массирует ему ноги и руки, если хан ради отдыха после долгого труда захочет, чтобы ему размяли конечности. Наконец, есть еще тёшекчи, постельничий, в чью [102] обязанность входит расстилать на ночь легкие кошмы или матрацы. Роскошная сбруя и оружие хранятся под надзором хазначи (казначея), который при официальных выездах находится вблизи повелителя. Во главе свиты шествует джигачи - тот, кто несет бунчук59.

Одежда и еда государя очень мало отличаются от тех, которые можно найти в домах богатых купцов или знатных чиновников. Хан носит такую же тяжелую баранью шапку, такие же неуклюжие сапоги с холщовыми портянками в несколько локтей длины, такие же ситцевые или шелковые халаты на вате, как и его подданные; он так же страшно потеет в этом сибирском наряде при гнетущей июльской жаре, как и они. В целом участь правителя Хорезма столь же мало завидна, сколь и остальных восточных правителей, пожалуй, я бы даже сказал, она еще печальнее. В стране, где в порядке вещей грабеж и убийство, анархия и беззаконие, личность правителя из-за панического страха внушает что угодно, только не любовь. Даже ближайшее окружение боится хана из-за его неограниченной власти, и родственники, включая жен и детей, часто не вольны распоряжаться своей жизнью. При этом повелитель должен еще являть собой образец мусульманской добродетели и узбекских нравов, так как малейший промах его величества вскоре станет предметом пересудов в городе; и хотя никто не отважится порицать даже более значительные промахи хана, такие факты наносят вред влиятельным муллам, что совсем не в интересах правителя.

Как все правоверные, хан должен вставать до восхода солнца и при полном собрании присутствовать на утренней молитве. После молитвы, продолжающейся более получаса, он выпивает несколько пиал чая с жиром и солью, приправленного пряностями; на это чаепитие часто приглашаются некоторые из ученых мулл, которые разъяснением священных законов или обсуждением других религиозных вопросов, в чем его величество, разумеется, мало что понимает, должны вносить оживление в утреннюю трапезу. Глубокомысленные дискуссии обычно нагоняют сон, и, после того как хан уже начинает храпеть, ученые мужи удаляются. Этот отдых, называемый коротким утренним сном, длится два-три часа. После пробуждения начинается селям (прием) министров и других сановников. Хан исполняет свои монаршие обязанности: держит совет о замышляемых разбойничьих нападениях, обсуждает вопросы внешней политики в отношении соседней Бухары, йомутов и туркмен-човдуров, казахов, а теперь, очевидно, и о все ближе подбирающихся русских; или же требует отчеты от губернаторов провинций, от сборщиков налогов, которые должны отчитаться наиточнейшим образом, иначе при малейшей ошибке допрашиваемый может лишиться головы.

Через несколько часов, отданных государственным делам, сервируется настоящий завтрак, который большей частью состоит из легких блюд, "легких", конечно, для узбекского желудка, [103] потому что завтрака а ля фуршет его хивинского величества могло бы хватить у нас нескольким дюжим грузчикам. Во время приема пищи все присутствующие с почтением, стоя вокруг, должны созерцать происходящее, и только после окончания трапезы некоторых фаворитов приглашают сесть, чтобы сыграть с правителем несколько партий в шахматы, за которыми они проводят время до полуденной молитвы. Последняя продолжается около часа. По окончании молитвы его величество направляется в передний двор, садится на ступенчатом возвышении, и тогда начинается арз (официальная аудиенция), на который имеют доступ все сословия, все классы народа, мужчины, женщины или дети, крайне небрежно одетые и даже полуголые. Теснящаяся у входа толпа с криком и гомоном в нетерпении ждет аудиенции. Впускают по одному; проситель подходит совсем близко к властелину, докладывает безо всякого стеснения, возражает и даже вступает в жаркие пререкания с ханом, с человеком, единственного кивка которого достаточно, чтобы без малейшей причины отдать кого угодно в руки палача. Таков есть и таким был всегда Восток с его величайшими контрастами. Люди несведущие могут рассматривать это как любовь к справедливости, я же не вижу в этом ничего, кроме прихотей и капризов, ибо одному разрешается в грубейших выражениях противиться монаршему авторитету, в то время как другой расплачивается жизнью, если нарушает приличие малейшим движением. Во время аудиенции не только улаживаются крупные тяжбы, выносятся и приводятся в исполнение смертные приговоры, но часто разбираются мелочные ссоры, например между супругами. Один сосед жалуется на другого из-за нескольких пфеннигов, соседка обвиняет соседку в краже курицы - никому нельзя отказать. Хан, конечно, может отослать каждого к кади, но прежде должен сам его выслушать. Только послеобеденная молитва кладет конец этому утомительному делу.

Вечерние часы проходят в загородной прогулке верхом, но обычно хан возвращается еще до захода солнца. Четвертая, вечерняя молитва совершается также в присутствии многих лиц, после чего хан отправляется ужинать. Прислуга и все те, кто не живет во дворце, удаляются, хан остается только с приближенными. Ужин - самая обильная и самая длительная трапеза. Спиртные напитки правители Хивы и Бухары употребляют очень редко, хотя остальные члены королевских домов часто злоупотребляют ими. После ужина появляются певцы и музыканты или скоморохи, которые исполняют несколько номеров. Первых в Хиве особенно любят, по своей виртуозности они самые знаменитые в Туркестане и даже во всей мусульманской Восточной Азии. Инструмент, на котором они играют, называется гиджак. В целом он похож на нашу скрипку, только имеет длинный гриф и одну металлическую и две шелковые струны, смычок также похож на наш. Кроме него имеются еще бубен и дутар, на которых бахши аккомпанирует своим песням. Если [104] в обычной жизни воспевают обыденных героев, то при королевском дворе, напротив, для этого выбирают по большей части газели Навои и персидских поэтов, а так как юные принцы обучены музыке, хан часто просит их сыграть одних или в сопровождении придворных трубадуров. Особого веселья и хорошего настроения, обычных на пирах в Тегеране или во дворцах Босфора, вы не найдете при дворе узбекских правителей, оно здесь неизвестно или по крайней мере непривычно. В национальном характере татар преобладают серьезность и твердость, танцы, прыжки или другие проявления шаловливости кажутся им достойными лишь женщин и детей. Я никогда не видел, чтобы уважающий себя узбек чрезмерно веселился.

Примерно через два часа после захода солнца правитель удаляется в гарем или в свою опочивальню, и тем самым каждодневные дела властителя Хивы заканчиваются. Гарем здесь далеко не тот, что при турецком или персидском дворе. Количество женщин ограничено, сказочный колорит жизни гарема полностью отсутствует, все направлено на соблюдение строгого целомудрия и правил приличия, и в этом отношении хивинский двор существенно выделяется среди всех восточных дворов. Законных жен у нынешнего хана только две, хотя Коран разрешает ему иметь их четыре. Их выбирают из самой королевской фамилии, и очень редко случается, чтобы дочь вельможи, не принадлежащего к монаршей семье, поднималась до этого ранга. Хотя хан имеет над своей супругой такую же неограниченную власть, как и над любым подданным, обращение с нею довольно мягкое, если она не совершает особых проступков. Титулы у нее или другие прерогативы отсутствуют полностью; ее свита отличается от свиты остальных обитательниц гарема лишь тем, что у нее больше служанок и рабынь. Служанки - это жены или дочери чиновников; рабыни - большей частью персиянки, имеется лишь немного черных арабок; и поскольку они, т.е. дочери Ирана, красотой далеко уступают узбекским дамам, у госпожи нет причины опасаться какой-нибудь соперницы. Что касается связей с внешним миром, то супруги хивинского хана в этом отношении ограничены больше, чем жены других правителей Востока. Законы целомудрия требуют проводить большую часть дня в гареме, где на наряды и туалет тратится сравнительно мало времени; к тому же у женщин гарема не так уж и много свободного времени, потому что по обычаям той страны желательно, чтобы одежда, ковры и другие вещи, нужные хану, если не все, то большая их часть, были изготовлены руками его жен. Это очень напоминает обычаи старопатриархального уклада жизни, от которого Туркестан, несмотря на свою грубость, сохранил кое-что хорошее.

Прогулки и выезды жена хивинского хана совершает только к расположенным неподалеку загородным замкам и летним дворцам; в таких случаях она никогда не едет верхом, как это повсеместно распространено в Персии, а следует в ярко [105] разрисованной большой закрытой карете, завешенной красными коврами и платками. Перед повозкой и позади нее едут несколько всадников с белыми шестами. На всем пути следования все почтительно поднимаются со своих мест и приветствуют процессию глубокими поклонами. Никому не приходит в голову заглянуть с любопытством внутрь кареты; это было бы все равно бесполезно из-за тщательной драпировки. Вообще такой дерзкий поступок по отношению не только к жене правителя, но и к супруге любого другого чиновника карается смертью. При выезде царицы Персии многочисленные ферраши (слуги), едущие впереди процессии, обычно разгоняют любопытную толпу, рассыпая удары направо и налево. Для более серьезных узбеков это совершенно излишне, так как жизнь гарема идет не по столь суровому распорядку, а ведь известно, что чем мягче действующие законы, тем реже их нарушают.

Все лето ханская семья живет в близлежащих загородных замках Рафенек и Ташхауз60, построенных прежними правителями в персидском стиле и украшенных витражами и небольшими осколками зеркал; эти последние особенно высоко ценятся в глазах хивинцев как большая роскошь. Ташхауз выстроен не без вкуса. Замок находится в большом саду с несколькими бассейнами, он сильно напоминает замок Нигаристан, который находится вблизи городских ворот (Шимран) Тегерана. Зиму проводят в городе; но и здесь его узбекское величество предпочитает разбитую внутри стен легкую юрту, что, впрочем, не лишено вкуса, так как изготовленное из белоснежного войлока жилище, в середине которого пылает приветливый огонь, не только столь же тепло, как и любое каменное строение, но и таит, кроме того, в себе нечто особо привлекательное, производя менее мрачное впечатление, чем лишенные окон глинобитные постройки Туркестана.

Относительно моего дальнейшего пребывания в Хиве я должен заметить, что как всем моим коллегам-хаджи, так и мне жилось превосходно благодаря операциям с благословениями и раздачей святого дыхания. Этот божественный товар позволил мне накопить здесь около 15 золотых дукатов. Хивинский узбек скромен и неотесан, но являет собой прекраснейший характер в Средней Азии, и я мог бы назвать свое пребывание здесь наиприятнейшим, если бы мне немножко не повредило соперничество между мехтером и Шюкрулла-баем. Первый все время пытался навредить мне из-за враждебности к моему покровителю, и, так как он не мог сомневаться в том, что я турок, он начал внушать хану, что я только притворяюсь дервишем и, наверное, прислан султаном в Бухару с секретной миссией. Я был осведомлен о ходе интриг и потому нисколько не удивился, когда вскоре после аудиенции получил второе приглашение от хана. Было очень жарко, я досадовал, что нарушают мой покой, но особенно было неприятно проходить через крепостную площадь, где должны были казнить пленных, приведенных из похода [106] против човдуров. Хан, пребывавший в обществе своих приближенных, сказал мне, что он слышал, будто я сведущ и в светских науках и обладаю цветистым инша (стилем); не мог бы я написать ему несколько строк, как принято в Стамбуле, он охотно взглянул бы на них. Я знал, что это вызвано наущением мехтера, который пользовался репутацией хорошего каллиграфа и расспрашивал обо мне хаджи. Итак, я взял предложенные мне письменные принадлежности и написал следующее: "Величественный, могущественный, грозный государь и повелитель! Осыпанный твоими царскими милостями беднейший и нижайший слуга, помня, что "все искусно пишущие - дураки" (арабская поговорка), до сего дня мало занимался упражнениями в каллиграфии, и, только памятуя о том, что "всякая ошибка, понравившаяся государю, есть добродетель" (персидская поговорка), осмелился он подать верноподданнейше эти строки".

Головокружительная высокопарность титулований, которые обычно употребляются в Константинополе, очень понравились хану, а мехтер был слишком глуп, чтобы понять мой намек. Мне предложили сесть, и, после того как мне подали хлеб и чай, хан пригласил меня на беседу, которая велась сегодня исключительно о политике. Чтобы оставаться верным своей роли дервиша, я заставлял хана буквально выжимать из меня каждую фразу. Мехтер следил за каждым моим словом, чтобы удостовериться в своих догадках, но когда, наконец, все его старания не увенчались успехом, хан снова милостиво отпустил меня и сказал, чтобы я взял у казначея деньги на ежедневные расходы.

Я ответил, что не знаю, где он живет, поэтому мне дали в провожатые ясаула, который, кроме того, должен был выполнить и другие приказы; я с ужасом вспоминаю сцены, при которых присутствовал. На наружном дворе я увидел около 300 пленных човдуров; в лохмотьях, измученные многодневным страхом смерти и голодом, они выглядели так, словно встали из могилы. Их уже разделили на две группы: на тех, кто не достиг 40 лет и кого еще можно было продать в рабство или подарить, и тех, кто по положению или по возрасту считался аксакалом (седобородым) или предводителем рода и кто должен был понести наказание, объявленное ханом. Первых по 10-15 человек, скованных друг с другом, уводили прочь, остальные терпеливо ожидали исполнения вынесенного им приговора и казались смирными овцами в руках палачей. В то время как нескольких пленных уводили на виселицу или на плаху, я увидел совсем рядом, что восемь стариков по знаку палача легли на землю лицом кверху. Им связали руки и ноги, и палач выкалывал всем подряд оба глаза, становясь каждому коленом на грудь и после каждой операции вытирая окровавленный нож о белую бороду ослепленного старца. Какая это жестокая была сцена, когда после ужасного акта жертвы, освобожденные от веревок, хотели встать, ощупью помогая себе руками! Некоторые стукались головами, многие бессильно падали на землю, испуская глухие [107] стоны; воспоминание об этом, пока я жив, будет приводить меня в дрожь.

Читатель содрогнется, читая эти строки, но мы должны заметить, что эта жестокость была возмездием за не менее варварский акт, который човдуры совершили прошлой зимой над одним узбекским караваном. Богатый караван в 2000 верблюдов подвергся нападению на пути из Оренбурга в Хиву и был полностью разграблен. Жадные туркмены овладели множеством русских товаров, но этого им было мало, и они отняли у путешественников (большей частью хивинских узбеков) все припасы и платье, так что некоторые умерли в пустыне с голоду, а другие замерзли, и из шестидесяти человек спаслись только восемь.

Вообще-то эту ужасную казнь пленных нельзя рассматривать как нечто исключительное. В Хиве, как и по всей Средней Азии, не знают, в чем состоит жестокость; такое действие считается совершенно естественным, потому что не противоречит обычаям, законам и религии. Нынешний хан пожелал стяжать себе славу охранителя религии и для этого стал очень строго наказывать за малейшее отступление от ее установлений. Достаточно было бросить взгляд на женщину под покрывалом, чтобы человека казнили по обряду "реджм", как велит религия. Мужчину вешают, женщину закапывают вблизи виселицы в землю по грудь и побивают каменьями, а так как в Хиве нет камней, то бросают кесек (твердые комья земли); бедная жертва уже при третьем броске полностью покрывается пылью, истекающее кровью тело ужасно обезображивается, и лишь последний вздох освобождает ее от мучений. Не только супружескую измену, но и другие нарушения религиозных предписаний хан велел карать смертью, так что в первые годы его правления улемам пришлось умерять его религиозный пыл; однако не проходит и дня, чтобы кого-нибудь не уводили с аудиенции у хана под роковое "Алиб барин" ("Взять его").

Я чуть не забыл упомянуть о том, что ясаул вел меня к казначею, чтобы тот выплатил мне деньги на дневное пропитание. Мне тотчас их выдали, однако я застал этого господина за странным занятием, о котором должен рассказать. Он как раз сортировал халаты (почетные одежды), присланные для награждения героев. Халаты эти представляли собой четыре сорта шелковых одежд ярких расцветок с большими цветами, вышитыми золотом; как я слышал, их называли четырехглавыми, двенадцатиглавыми, двадцатиглавыми и сорокаглавыми. Не увидев на этих одеждах нарисованных или вышитых голов, я спросил о происхождении названия, и мне сказали, что простую одежду дают в награду за четыре отрубленные головы врагов, самую красивую - за сорок. "Впрочем, - обратился кто-то ко мне, - если в Руме нет такого обычая, то приходи завтра на главную площадь и посмотришь раздачу". На следующий день я действительно увидел, как около ста всадников, покрытых пылью, приехали из лагеря. Каждый вел нескольких пленных, [109] в том числе детей и женщин, привязанных или к хвосту коня, или к седлу, кроме того, у каждого позади был приторочен большой мешок с отрубленными головами врагов - свидетельство его подвигов. Приехав на площадь, всадник сдавал пленных, которых он привел в подарок хану или одному из придворных, затем развязывал мешок, брал его за два нижних угла, и, как крупные картофелины, выкатывались бородатые и безбородые головы перед протоколистом, слуга которого сбивал их ногами вплотную друг к другу, пока не набиралась большая куча в несколько сотен. Каждый герой получал расписку о сданных головах, и через несколько дней следовала выплата.

Несмотря на всю дикость обычаев, несмотря на все эти сцены, дни, которые я прожил инкогнито в Хиве и ее провинциях под видом дервиша, были самыми прекрасными в моем путешествии. Если к хаджи хивинцы были просто дружелюбны, то ко мне они были особенно добры, и если я показывался в людных местах, бросали мне деньги, одежду и другие подарки без всяких моих просьб. Я остерегался принимать большие суммы; многое из полученной одежды я роздал моим менее удачливым спутникам, всегда отдавая им лучшее и самое красивое, а что победнее и поскромнее оставлял себе, как и подобает дервишу. Однако в моем положении наступила большая перемена, и, откровенно говоря, я радовался, что теперь могу продолжить путешествие, запасшись всем необходимым: крепким ослом, одеждой и припасами.


<<< В ОГЛАВЛЕНИЕ   ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>
liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня  

© 2006-2009. Права на сайт принадлежат kungrad.com.
При использовании материалов с сайта ссылка на источник обязательна.
Администратор