Кунград

На сайте:

История › Хивинский поход › Военные действия на Оксусе и падение Хивы › Во дворце. Приключения в гареме. Гарем при дневном свете.

Военные действия на Оксусе и падение Хивы


[180] X. Во дворце.

Главнокомандующий пробыл в ханском дворце около двух часов, а затем отправился вместе с Великими Князьями в лагерь Оренбургскаго отряда навестить гене­рала Веревкина, который, надо вспомнить, был ранен в деле предыдущаго дня.

Во дворце остался генерал Головачов с тремя или четырмя ротами соддат, которые частию расположились но дворе, а частию на площади пред ханским дворцом.

Соснув часа два на полу в большой приемной зале, я выпил стакан чая с пшеничными лепешками и пошел осматривать дворец.

Время близилось к вечеру, и удушливый дневной жар начивал понемногу спадать. Дворец, как я уже заметил прежде, состоял из множества глиняных построек, сгруппированвых в одно большое неправильное здание, окруженное тяжелою глиняною стеной, футов около двадцати в вышину, с довольно красивыми воротами и несколь­кими сторожевыми башнями. Слева, при входе, были коню­шни, которыя мы застали уже пустыми; на той же стороне множество маленьких комнат или жилых отделений, а при каждом отделении свой маленький дворик, обнесенный ставами 10ти — 15ти футов вышиной, на который и выходили эти комнаты. На одной стороне дворов был всегда устроен портик, очень высокий, воздушный и открытый с северной стороны — особенность хивинской архитектуры. Комнаты были полутемные, получавшия весь свет через дверь или через маленькое квадратное отверстие прорублен­ное в стене, у потолка; они, может-быть, были даже комфортабельны, когда были убраны яркими коврами, одеялами и подушками, но теперь, пустыя и оголенныя, с глиняными стенами, оне более походили на коровьи стойла, чем на покои ханскаго дворца. Были комнаты в которых нам, однако, попадались некоторыя вещи, как-то: одеяла, ковры, кухонная посуда, разбросанный повсюду при поспешном бегстве. Я, впрочем, не могу сказать наверное сами ли обитатели этой части дворца нашли время при бегстве [181] захватить с собою самыя ценныя свои вещи, или народ по отъезде хана ворвался но дворец и ограбил его.

Прямо против главнаго входа была высокая и тяжелая двойная дверь, ведущая в гарем, а немного влево низким корридором шел ход в главный дворцовый двор. В комнатах окружающих этот двор жили главные санов­ники ханской свиты; та же комната что непосредственно сле­довала за большим портиком или приемною залой, которая, как я говорил, напоминала театральныя подмостки, была ханскою сокровищницей.

В течение дня генерал Головачов приказал отпереть эту комнату; она оказалась низкою, со сводами, и одного раз­мера с портиком; стены и потолок были покрыты фре­сками, изображающими, по большей части, цветы и виноградныя лозы самых грубых и несообразных оттенков, какие только можно себе представить. В одном конце этой комнаты, на квадратном возвышении в роде платформы, помещался трон—широкое кожаное кресло с низкою спин­кой, хорошей работы и, повидимому, не хивинскаго произведения. На верхней части спинки этого кресла была овальная серебряная пластинка с надписью: „Во времена Магомед-Рахима, шаха Харезма, в 1231 году. Изделие недостойнаго Магомета". В другом конце комнаты стояло не­сколько огромных сундуков окованных железом, с тяжелыми висячими замками; сундуки эти были открыты и совершенно пусты, кроме двух, из которых в одном най­дено рублей на 250 хивинского серебра, а в другом — седло, уздечка и сбруя, почти сплошь покрытыя золотыми бляхами, изумрудами, рубинами и бирюзой, по большей части низкаго достоиства, но которыя тем не менее должны бы­ли на солнце производить большой эффект.

Насколько я мог заметить во время моего пребывания в Хиве, в этой стране попадаются очень крупные драгоценные камни, но почти все с изъяном: или вся поверх­ность изрыта маленькими дырочками, или самый цвет кам­ня так бледен что отнимает большую половину его цены.

У стены и на полу лежало кучами всякаго рода оружие — мечи, кинжалы, ружья, пистолеты, револьверы всевозможных цен и размеров. Здесь было несколько [182] великолепных старых фитильных ружей с изогнутыми рукоят­ками, длинными тонкими стволами, постепенно суживающимися к концу, богато выложенные золотом; также много было ружей более современнаго образца и одна великолепная английская охотничья двуствольная винтовка, заряжающаяея с казенной части, нумер 12 или 16, с большим запасом патронов и капсюлей, при ней формы для круглых пуль все инструменты для наполнения патронов. Винтовка эта, как мы потом узнали, была подарком Лорда Нортбрука, сопровождавшим его ответное послание хану на просьбу этого последняго о помощи против Русских. Кроме того тут была еще полевая зрительная труба, табатертка с музыкой и еще несколько безделиц — все подарки Ост-Индскаго вице-короля, и его письмо, от сентября 1872 года. Кажется, письмо это было публиковано в английских газетах. Пи­столеты были здесь всевозможных родов, начиная самыми старинными с кремневыми замками и кончая чем-то напоминающим револьвер Кольта; тут же нашлась весьма плохая русская подделка револьвера Смита и Вестона, что показывало что хан имел уже понятие о новейшем усовершенствованном оружии. Мечи также были самые разно­родные: две или три сабли английскаго произведения; широкие, красивые, слегка изогнутые хорасанские клинки, выложенные золотом, несколько тонких, изогнутых персидских сабель, в ножнах изукрашенных изумрудами и би­рюзой, короткие, толстые, изогнутые авганистанские кинжалы и ножи, все богато обделанные и вложенные в ножны поч­ти сплошь покрытыя драгоценными камнями. Тут же най­дены были великолепные ковры, шелковыя одеяла самых ярких цветов, подушки, халаты и множество кашмирских шалей, разбросанные в величайшем безпорядке, свидетельствовавшем о поспешности ханскаго бегства.

В конце этой комнаты было несколько ступенек ведущих в другую. Эта последняя была низкая и маленькая комната, служившая хану и библиотекой и кладовой вместе. Здесь свалено было около трехсот томов книг, посреди всякаго хлама, кольчуги и латы, пыльныя и заржавленныя, с полдюжиной никуда негодных телескопов, из которых один очень большаго размера, луки и стрелы; немало там также было старой посуды, ломанаго железа и свинца.

Многия из книг, как я слышал от г. Куна, [183] ориенталиста экспедиции, были очень любопытны и ценны; все оне были в рукописях, некоторыя даже писаны с артистическим изяществом, и в кожаных переплетах. В числе этих книг была одна—Всемирная История, и одна—История Хивы, начиная с древнейших времен. Все оне были от­правлены в С.-Петербургскую Императорскую Публичную Библиотеку.

Между воинскими доспехами попадались некоторыя с великолепным золотым набором; оне вероятно перешли сюда от крестоносцев через Сарацинов. На одной паре великолепных рыцарских перчаток, например, была на­чертана золотом лилия, а подле нея полумесяц, уже позднейшаго и много грубейшаго изделия. Эти перчатки, повидимому, потеряны были в отчаянном единоборстве, где какой-нибудь благородный французский рыцарь пал под острым кинжалом Сарацина.

Во время осмотра внутренних покоев дворца, мне при­шлось быть свидетелем любопытнаго примера проворства рабов Персиян в воровстве. Двое ила трое из этих рабов, помогавших открывать двери, вошли за нами, никем не замеченные. В ту минуту как мы готовились выйти и запереть комнату, я заметил что один из Персиян про­ворно стянул кинжал и сунул его под полу своего ха­лата. Никто из присутствующих, кроме меня, не заметил этой проделки, хотя в комнате толпились с полдюжины офицеров; я же продолжал наблюдать за Персиянином.

Немного спустя он вышел во двор, несколько минут походил там, а потом преспокойно пошел своею доро­гой. Я следовал за ним пока он не вошел в другой двор, где не было офицеров, тут я его остановил выразительным жестом со словом бир! — отдай. Первым его делом было притвориться ничего не понимающим, и он распахнул халат, показывая что у него ничего нет; но лишь только я ему пригрозил револьвером, он немедленно вытащил кинжал из своего рукава. Я взял кинжал, а ему сделал знак убираться. Он ускользвул как вьюн, с перекривленным еще от страха лицом, но вполне довольный что так дешево отделался. Две причины побудили меня отпустить его вместо того чтобы выдать русским офицерам. Вопервых , я не хотел [184] чтоб его разстреляли, что неминуемо случилось бы еслиб я на него донес, а вовторых, меня самого прельстил этот кинжал. Впрочем, мне на этом же кинжале пришлось убедиться в справедливости поговорки что грехом нажитое—в прок нейдет: не прошло и двух недель, как этот злополучный кинжал был у меня украден вместя с лучшею моею лошадью, и, как я полагаю, тою же ис­кусною рукой. Единственное мщение оставшееся мне было искренно пожелать чтоб этот Персиянин находился в числе тех несчастных которые, на возвратном пути в свою страну, были захвачены и перерезаны туркменами.

Начинало смеркаться, и я стал поглядывать, не покажется ли кто из моих людей, которых я не видал еще со вступления в город. Не находя никого из них, я начинал уже безпокоиться, когда внимание мое было привлечено совершенно посторонним обстоятельством, которое оказа­лось настолько занимательным что тут же заставило меня позабыть свои поиски. Двери в гарем, у котораго было вы­ставлено двое часовых, были приотворены, а за ними виднелась толпа женщин и детей, которыя кричали, плакали и вопили, точно ожидая что вот-вот сейчас их поведут на смертную казнь. Старыя и молодыя, хорошенькия и безобразныя, дети и взрослыя, молоденькия пятнадцатилетния девушки и беззубыя старухи чуть ли не полутораста лет от роду—все оне ломали себе руки и рыдали самым отчаянным образом. Так как невозможно было понять чего они требовали, то доложили офицеру поставленному начальником над ханским дворцом и привели его на место в сопровождении переводчика. Оказалось что жен­щины просто желали выбраться из гарема в город, уве­ряя что им страшно тут оставаться. В этом им, впрочем, было решительно отказано. Тогда оне стали жало­ваться что им нечего есть и нет даже воды для питья. Офицер немедленно приказал приготовить огромное коли­чество пилава и сказал чтоб оне выставили у дверей свои кувшины и кружки и вода будет им принесена. Этим оне, повидимому, удовольствовались, пилав был принесен, вода также, оне возвратились во двор, и двери за ними были заперты. Офицер приказал никого в гарем не впускать, и ушел чтобы выслать сюда ночной караул.

Присутствие женщин во дворце очень меня удивило, так [185] как я предполагал что оне последовали за ханом. Впрочем, как оказалось в последствии, ханом был дан приказ гарему следовать за ним в его бегстве; но те самые Хивинцы которые освободили его брата, не допустили ислолнения этого приказания, а удержали женщин силой во дворце, думая сделать в лице их приятный подарок по­бедителю.

Я сказал что женщины все плакали, но это не совсем верно: вскоре я заметил что между ними была одна ко­торая оставалась совершенно спокойна; другия относились к ней с почтением и послушанием, точно становясь под ея покровительство. На вид ей было лет 18; белая кожа изобличала ея кавказское происхождение; она была средняго роста; круглолицая, с низким лбом и темными волосами; главная же прелесть ея лица заключалась в глубоких, темных с поволокою глазах. Все ея движения были проникнуты какою-то спокойною твердостию; к другим она обращалась с таким спокойным видом власти и благородства, все остальныя женщины относились к ней с таким уважением что нельзя было не узнать в ней владычицу ханскаго гарема, несмотря на старый истасканый халат, накинутый на ея плеча и голову. Она не плакала и не визжала подобно прочим, а вела переговоры с офицером таким смышленым и разсудительным образом что сразу завоевала на­ше общее расположение. Ко мне она повертывалась несколько раз с каким-то полумолящим взором, точно подозре­вая что я не Русский, и собираясь меня о чем-то просить. Никогда, кажется, в жизнь мою не досадовал я так на свое непонимание чужаго языка как в эту минуту. Я стал опять посматривать, не покажется ли где Ак-Маматов, с намерением привести его к ней и через него узнать что могу я для нея сделать. Но старый Ак-Маматов положительно исчез; как после оказалось, он последовал за генералом Кауфманом в Оренбургский ла­герь, предполагая что и я туда отправился.

Между тем я не мог отвязаться от преследующаго меня молящаго взгляда ханской жены даже после того как она скрылась за дверьми гарема; не мог забыть я ея лица, проникнутаго такою жевственностию посреди врагов ея племени и религии и всех этих женщин и детей, от нея одной, как видно, ожидающих помощи и совета. Я [186] решился свидеться с нею опять и, если возможно, ей помочь. На горе мое, я никогда до тех пор не видал офицера которому был поручен присмотр за дворцом, и не мог пуститься в разспросы невозбуждая его подозрений. Искрен­но проклинал я Ак-Маматова, который не следовал за мною, как ему было приказано; но так как ясно было что его нет нигде ни во дворце ни по близости, то я ре­шился действовать один.


Вид внутри ограды..

XI. Приключение в гареме.

Первою заботой моей было отыскать другой вход в гарем. Я знал что был еще вход с главнаго двора, но и там стояли часовые.

Побродив некоторое время кругом, пройдя двумя ма­ленькими дворами и целым рядом комнат, непосредственно за главным двором, я наконец набрел на узкую, кру­тую и темную лестницу, ведущую вверх. Я поднялся по ней и очутился на вершине наружной дворцовой стены. Дворец, оказалось, примыкал прямо ко внутренней стороне стены цитадели; посмотрев вниз между зубцов стены, я увидал что вышина ея тут была от 40 до 50 футовт. Я направился к большой четыреугольной башни, зная что в той стороне должен быть гарем.

Скоро дошел я до места с котораго открывался вид на главный двор где генерал Головачов спал сном усталаго воина. Я был на крыше башни, образующем, здесь платформу футов в десять вышины, почти на одном уровне с высокими стенами цитадели.

Внимательно прислушавшись, я различил неясный говор человеческих голосов, долетавший ко мне сверху. В башне были часовые.

Время близилось к полуночи, и город лежал в тихом, сонном спокойствии, весь залитый ярким потоком луннаго света. Вся местность преобразилась. Плоския глиняныя крыши казались мраморными; точно великаны ча­совые поднялись над городом неясныя очертания высоких, стройных минаретов. Местами разстилались черными пятнами маленькие дворы и густые сады, из которых высились тенистые массы вязов, да тянулись к небу [187] стройные тополи. Вдали обрисовывались неясныя очерта­ния наружных городских стен с их зубцами и башнями, совсем казалось уходящими в небо и сливающимися с туманным горизонтом. Это уже не был действительный, обитаемый город, а скорее место действия волшебных арабских сказок из Тысячи и одной ночи.

Большой двор гарема, лежавший у моих ног, был на половину освещен месяцем, тогда как остальная его часть была покрыта густою зубчатою тенью стены. Из это­го мрака повременам выбегала женская фигура и промелькнув на дворе быстро исчезала в другой стороне, а в покоях, расположенных вокруг двора, изредка мелькали огни. Я вошел в башню и напал на дверь запертую висячим замком; впрочем, косяки так слабо держались у стен что оказалось весьма не трудным снять ее не производя почти никакого шума. За дверью оказалась каменная лестница без перил, ведущая в освещен­ный месяцем двор; одна только стена гарема и отделяла его от двора где расположился генерал Головачов. Спу­стившись в этот двор, я увидел пред собою два вы­хода, один—ведущий к главному входу, у котораго стояли часовые, а другой—по всей вероятности, во внутренния комнаты гарема. Подумав немного и прислушавшись, я на­правился к этому последнему. Не могу, впрочем, сказать чтоб я вошел совершенно спокойно. Темнота была непроницаемая, я же не имел нималейшаго понятия о том куда попаду, какия могут представиться мне препятствия, на какия западни я могу наткнуться в этом мраке; я мог встретиться и с вооруженными людьми, которым легко еще было здесь скрываться, или с охранителями гарема, и знал чего могу ожидать в таком случае; мог, наконец, просто заблудиться в этом лабиринте корридоров, не найти до утра дороги обратно, а быть найденным здесь Русскими вовсе не представлялось мне приятным окончанием моих похождений.

Теперь, впрочем, было уже слишком поздно отступать, и взяв револьвер в одну руку, и ощупывая дорогу другой, я вступил в корридор, который, казалось мне, должен был идти по направлению того двора где я видел пред тем мелькавшия в лунном свете женския фигуры.

Ощупывая дорогу по стене, так как часто [188] зажигать спички я избегал, боясь привлечь чье бы то ни было внимание, я скоро набрел на дверь, которая подалась при первом прикосновении, и вышел на открытое, осве­щенное луною место; первою моею мыслью было что я опять вышел на прежний двор, но осмотревшись кругом я увидал что это совсем не то. Двор этот был гораздо мень­ше, корридор продолжался у стен, отделенный от двора низкою перегородкой, тогда как на вышине футов пятнадцати выдавалась над ним дворцовая крыша, что и образо­вало таким образом нечто в роде высокаго портика. Осторожно обхожу я вокруг двора, стараясь, насколько возможно, держаться в тени, пока не подхожу к другому корридору. Здесь опять приходилось подвигаться но тьме кромешной, пока я не вошел в высокую комнату, слабо осве­щенную месяцем через маленькия квадратныя отверстия у потолка. Из этой комнаты нашел я не один выход, а, целых пять или даже шесть, ведущих по разным направлениям; припоминая впрочем, насколько мог, положение большаго двора, я выбрал ту дверь которая, по моим соображениям, всего вероятнее могла привести меня в его сторону. Но должно-быть частые повороты и темнота совер­шенно сбили меня с толку, так как я попал в совершенный лабиринт самых запутанных проходов и крошечных комнат, которым не предвиделось конца. Я захватил с собой на всякий случай огарок свечи и коробку спичек. Чаще и чаще стал я теперь зажигать спички, ду­мая что при свете их найду какое-нибудь указание настоя­щей дороги; но и это не привело ни к чему: я окружен был одними голыми стенами и ничто не изобличало недавняго пребывавия здесь мущин или женщин. Клетушки эти были величиной от восьми до пятнадцати квадратных футов и должны были быть совершенно темны даже днем, так как мне не попадалось в них ни одного отверсия через которое мог бы проходить свет. Можно бы принять их за темницы, если бы не глиняныя стены, не допускавшия этой мысли. Как после оказалось из обыска произведеннаго по распоряжению генерала Кауфмана, в ханском дворце вовсе не существовало темниц. В сущности, темничное заключение есть уже наказание изобретенное утон­ченною жестокостью, неизвестною в Хиве. Там людям режут носы, уши или головы, полосуют бичами, [189] побивают каменьями, но в темницы не запирают никогда; во всей Хиве нет даже ни одного здания где бы и неделю можно было продержать заключеннаго.

Спустя немного времени, я попадаю в большую низкую комнату с несколькими старомодными глиняными печами, в роде тех что можно встретить в доме почти каждаго американскаго фермера, на каждой печи было по большому чугунному котлу, а кругом были разбросаны всякаго рода кухонныя принадлежности. Это была, повидимому, дворцо­вая кухня.

Еще несколько шагов и я очутился в комнате с таким мокрым и грязным полом что я стал жечь спичку за спичкой чтобы хорошенько оглядеться. Каков же был мой ужас когда я увидал что стою на самом краю ко­лодца, огороженнаго одною низкою закраиной.

Сильно перепуганный, я зажег имевшийся при мне огарок и решился лучше встретиться лицом к лицу со всеми Хивинцами которые могли здесь скрываться, нежели еще далее подвергаться риску попасть в воду или в какую-ни­будь ужасную яму. Колодезь находился в маленькой, за­крытой и низкой комнате, проникнутой особенным запахом, присущим склепам, и никак не мог я сообразить почему такое необыкновенное место было выбрано для ко­лодца. Вода в нем должна была отстоять футов на 50 от поверхности, насколько я мог заключить бросив ту­да ком земли.

Опять стал я внимательно прислушиваться—и опять бе­зо всякаго результата. Это безмолвие начинало уже меня тя­готить; неестественность всего окружающаго возбуждала ка­кое-то жуткое, неприятное чувство. Повидимому, я был те­перь далеко от жилой половины гарема, и не мог даже со­образить в какой стороне она может находиться. Впрочем, делать было нечего, и я пустился на дальнейшие по­иски, но уже с зажженою свечей. Скоро, однако, пришлось мне убедиться что свеча могла быть еще опаснее для меня, чем темнота. Войдя в маленькую и низкую комнату, я заметил в одном из углов большую кучу черной земля. Повинуясь какому-то непонятному побуждению, котораго те­перь я не могу себе объяснить, я наклонился чтобы захва­тить в горсть немного этой земли, но едва успел я к ней прикоснуться, как отдернул руку и отскочил в ужасе.

[190] Это был порох. Пробежав две-три комнаты, я прислониля к стене, еще весь дрожа от страха.

Этот пример безпечности Туркмен в обращения с порохом был уже не первый на моих глазах; во дворце Хазар-Аспа точно также нашли мы порох разсыпанным во многих местах безо всякаго призора. В этой одной маленькой комнате его было достаточно чтобы взо­рвать весь ханский дворец, а я уже в продолжении целаго часа расхаживал по соседству, зажигая спички и бросая по сторонам тлевшие еще остатки их. Может-быть, думалось мне, хан и нарочно наложил этот порох чтобы взорвать все это место, как часто делается в этих странах. Мне припомнился ужасный разказ о гибели китайскаго правите­ля Кульджи. Предвидя что магометане скоро возьмут город, он собрал весь свой штат, советников, министров, жен и детей, как бы для переговоров о том что лучше предпринять. Во время заседания этого совета послышались крики входящих в город победителей; не долго думая, правитель потихоньку опустил свою трубку с огнем око­ло себя на пол, куда была проведена дорожка пороха от пороховаго магазина, находившагося внизу, и тем разом положил конец всем своим заботам и недоразумениям. История эта, пришедшая на ум в подобную минуту, не могла быть очень успокоительною. Все это похождение мое начало мне представляться несообразаым и глупым до нельзя; я даже не мог и понять каким путем дошел я до такого идиотизма чтобы предпринять его.

Однако, у меня не было лишняго времени на раскаяние, я взял свечу чтобы возвратиться назад, решаясь предоста­вить гаремной царице самой, как знает, распутываться со своими делами. Я уже два раза каким-то чудом избежал, казалось, неминуемой смерти, и этого было для меня слишком достаточно.

На деле, впрочем, оказалось что выбраться отсюда не так-то легко. Проходив более получаса по этому лабирин­ту комнат и не находя никакого выхода, я уже начинал думать что заблудился окончательно, когда судьба сжалилась надо мною, и я очутился в широком корридоре. Не имея ни малейшаго понятия в которой стороне может быть выход, я повернул наугад направо, решившись, впрочем, немедленно возвратиться, если не найду его в этой стороне, [191] искать с другой, но ни в каком случае не углубляться опять в эти запутанныя каморки.

У конца корридора нашел я запертую дверь. Думая что мне посчастливилось напасть на выход, я уже собирался толкнуть ее, когда меня внезапно поразил звук голосов, долетавших из-за нея. Поспешно задул я свечу и, притаив дыхание, стал внимательно прислушиваться. Одного момента достаточно было чтобы разпознать что голоса были женские, а через несколько минут я уже почти был убежден что мущин в этой комнате не было.

Повидимому, я подошел к гарему именно в ту мину­ту когда меньше всего об нем думал, и теперь меня отделяла от него одна деревянная дверь. К удивлению мо­ему, доносившиеся до меня голоса болтали и смеялись самым веселым и беззаботным образом, хотя и в несколько сдержанном тоне. Из-за двери можао было при­нять их за голоса толпы пансионерок, устроивших се­бе ночной пир вопреки всем пансионским уставам и под самым носом беззаботно почивающей началь­ницы; женщины же, виденныя мною в начале вечера у дверей, все ломали себе в отчаянии руки и плакали самым неутешным образом; да и повод имели оне к тому на­столько основательный что мне в голову не приходило заподозрить искренность их горя. Обстоятельство это не­сколько сбивало меня с толку, но сообразив что в нача­ле оне готовились к тому что Русские по меньшей мере порубят им головы, а теперь убедились что никто и не думает им делать никакого вреда, я понял их веселость, и уже не находил ее странною.

Я повернул ручку двери, но она не подавалась; толкнул ее также без успеха: повидимому она была приперта из­нутри.

Я решился наконец постучаться. Но находиншаяся за дверью были, повидимому, так заняты своим делом что не услыхали стука в дверь; я принужден был по­вторить его несколько раз прежде нежели он привлек их внимание. Тогда, вдруг, все голоса смолкли и воцари­лась мертвая тишина.

Я тихо постучался опять.

Через минуту у самых дверей послышался шопот и сдержанное хихиканье. Я опять постучался, и на этот [192] раз из-за двери раздался мягкий женский голос и ска­зал мне что-то на татарском наречии, напоминавшем нечто среднее между щебетом птицы и журчаньем воды Я, конечно, не понял ни слова, но не трудно было дога­даться что она спрашиваете „кто там". Я отвечал «аман» что значит «мир вам», обыкновенное приветствие в подобных случаях, и опять мысленно отправил Ак-Маматова в преисподнюю за его способность исчезать именно в ту минуту когда я всего более в нем нуждался. По­слышался тот же сдержавный хохот, а затем те же сло­ва „аман, амая" повторяются из-за двери несколько раз вопросительным тоном, точно с требованием подтверждения моих миролюбивых намерений. Я не замедлил по­вторить заветное слово; послышался стук задвижки, дверь распахивается и меня приветствуют взрывом самаго веселаго хохота.

Сознаюсь, никогда не был я более удивлен во всю свою жизнь. Я готовился к тому что все в страхе разбегутся увидав кто я такой, что мне будет стоить величайшего труда их уговорить и успокоить, оне же не только не вы­казывали никакого страха, но как будто бы ждали меня как приглашеннаго гостя. Их было человек восемь — некоторыя старыя и уродливыя, другия молодыя и хорошенькия. Одетыя в свои странные костюмы, они все столпились у двери, и я тут же распознал между ними ту что привлекла мое внимание еще в начала вечера. Она сама от­пирала задвижку, и теперь стояла держась одною рукой за дверь, а другою держа немного над головой каменную лам­пу от которой падал мерцающий свет на всю эту сце­ну. Она пристально всматривалась в меня своими глубокими глазами, и только сдержанно улыбалась, тогда как другия продолжали хохотать.

Придя немного в себя, я также не мог не разсмеяться, проговорил: „салам", и попросил у них чаю. Это оне поняли немедленно, и та которую я еще прежде назвал их повелительницей выступила вперед, взяла меня за ру­ку и вывела сначала на крошечный дворик, в восемнад­цать квадратных футов, а оттуда уже на большой двор, освещенный месяцем. Остальныя следовали за ними, бол­тая сямым оживленным образом.

Это был главный двор гарема; для Хивы он был очень [193] велик: футов сто пятьдесят в длину и пятьдесят в ширину; на одной из сторон в нескольких местах устроены были болыше, высокие портики, подобные тем что я уже описывал, а в середине двора раскинуты три или четыре большия кибитки на круглых кирпичных подмостках. Обстановка эта казалась чрезвычайно ориги­нальною и красивою при лунном свете.

На все это я бросил тогда только беглый взгляд, так как моя красавица быстро обогнула со мною выступ стены, ввела меня в тень портика, а оттуда в большую комнату позади. Пригласив меня жестом садиться на груду подушек, она сама зажгла еще пять, шесть ламп, подобных той что была у нея в руках, и разставила их вокруг стены; потом схватила чайник и выбежала с ним, отдавая в то же время приказания другим женщинам, из которых некоторыя вышли за нею; а затем вошли другия женщины, уселись и стали смотреть на меня и обмениваться замечаниями— о моей наружности, повидимому.

Я же тем временем сидел и оглядывался в полнейшем изумлении. Комната в которой я находился была фу­тов в десять шириной при двадцати футах длины; стены и потолок были местами изукрашены множеством первобытных рисунков самых грубых колоритов, по­добно ханской сокровищнице. Одна стена сверху до низу была покрыта деревянными полками какой-то странной отделки, и оне были уставлены фаянсовою посудой, чашками, кубками всех размеров и цветов, горшками, чайниками и вазами. Здесь было множество чашек стариннаго китайскаго фарфора, очень ценных, а разставлены оне были в перемежку с дешевыми чайниками русскаго изделия, ярко изукрашенными, и, повидимому, на глаза Хивинцев между этими вещами не было никакой разницы.

В комнате царил величайший безпорядок. На полу навалены были ковры, подушки, одеяла, шали, халаты, перемешанные в страшном хаосе со всякаго рода домашними принадлежностями, оружием, в котором попалась мне еще двуствольная английская винтовка с пустыми патронами, капсюлями, несколько гитар, все это так и бросалось в глаза при свете ламп по стенам. Во всем виднелись [194] приготовления к бегству, и самыя ценныя вещи, повидимому, были уже отобраны.

Пока я оглядывался таким образом и старался убедить себя что все это происходит со мною не но сне, возвратилась хозяйка с чайником, от котораго шел пар, и по­ставила его предо мною на пол, тогда как другия женщины внесли хлеб, фрукты и всякия сласти. Затем она знаком спросила меня не хочу ли я вымыть руки, и на мой утвердительный ответ повела меня на другой конец комнаты, где в полу было четырехугольное углубление, в роде таза, а сама взяла в руки красивой формы медный кувшин, без ручки и с тонким изогнутым носиком, поли­ла мне на руки воды и дала полотенце, все с самым ласковым и услужливым видом. Покончив с этим, она сняла с полок чашки, налила чаю сперва мне, а потом всем остальным и себе самой, и принялась следить за мной, пока я его пил, с каким-то странным, испытующим любопытством. Мне опять пришло в голову прежнее мое предположение что у нея есть до меня какая-то просьба. Последствия показали что я не ошибался.

Из восьми окружавших меня женщин три были до того стары и уродливы что больше напоминали ведьм, нежели женщин; три были наделены лицами ничем незамечательными, одна была очень молода и очень красива, тогда как сама хозяйка и не была красавицей, но положительно была интереснее всех других, благодаря своему умственному превосходству и еще чему-то особенному, что резко выде­ляло ея фигуру от окружавших ее простых женщин. На ней была надета короткая зеленая шелковая куртка вся расшитая золотом; длинная, шелковая же, красная рубашка, застегнутая у подбородка одним изумрудом, распахивалась на груди и спускалась ниже колен; широкие шаровары и красные сапоги; тюрбана на ней не было, а волосы были уложены на голове тяжелыми блестящими косами; в уши были вдеты странной формы серги, состоявшия из множества маленьких подвесок, а на руки надеты неразгибавшиеся, без застежек, браслеты очень оригинальнаго образ­ца, попадавшагося мне в первый раз. Они были из се­ребра с золотым узором, около дюйма шириной и в чет­верть дюйма толщиной, формой напоминали бувку С, с пустым пространством около полудюйма между обоими [195] концами; как я видел после, в это пространство втискивают руку у кисти боком.

Сама она теперь полусидела, полустояла на коленях на полу против меня, не спуская с меня пристальнаго взгля­да своих больших черных глаз, что меня наконец на­чинало уже смущать, хотя и не мешало после моей прогул­ки выпить две чашки чаю и истребить значительное ко­личество сластей. В голове же у меня тем временем не­отступно вертелись вопросы: что будем мы делать потом? как буду я с ними объясняться, не зная почти ни слова, из их языка? Повелительница гарема вероятно думала о том же самом, судя по ея безпокойному испытующему взгляду, точно будто обдумывая какое-нибудь средство облегчить наши переговоры, тогда как остальныя следили за нами в каком-то выжидательном положении, точно вот-вот должны мы вступить в интересную и дружескую беседу.

Чтобы завязать как-нибудь разговор, я стал спраши­вать их имена: „Фатима?" спросил я наугад повелитель­ницу гарема—первое татарское имя которое мог припом­нить. Она поняла мой вопрос и, покачав отрицательно го­лой, указала на одну из старух, из чего я заключил что Фатимой звали эту последнюю. Указывая затем на се­бя произнесла „Зулейка", и таким образом назвала мне всех поочереди.

Довольный таким успешным началом, я решился не упускать благоприятнаго случая и пуститься в общий раз­говор. „Урус ма якши?" спрашиваю я, то-есть Русские доб­ры?—„Иок, иок", посыпалось со всех сторон, и все оне неприязненно замотали руками.

Это меня несколько ошеломило, так как я, конечно, предполагал что оне во мне самом должны видеть Русскаго, а принимая во внимание что я был их гостем, это было немного черезчур откровенно.

Чтобы выгородить себя из этой национальной неприязни «мин Урус иок»,—«я не Русский», сказал я, на что оне поспешно закивали головами, точно говоря „знаем, знаем".

Это очень поразило меня, тем более что в эту минуту я решительно не знал чем себе это объяснить. В последствии я впрочем имел возможность убедиться что весть о моем нерусском происхождении быстро разнеслась между Хивинцами и, как мне потом объясняли, они [196] подозревали во мне агента высланнаго английским правительством, подобно Шекспиру в 1840 году, во время бедственной экспедиции Перовскаго.

Этим фактом объяснялся и весь прием который мне сделан был этой ночью. Хан бежал, их же не допустили бежать их собственные слуги, и бедняжки теперь по­лагались на помощь иностранца.

Я объяснил им как умел что Русских бояться не­чего. Хотя разговор наш велся более знаками, однако визит мой все-таки продолжался более двух часов. Про­щаясь с ними, я роздал им какия оказались у меня в карманах безделушки. Оне довели меня до двери у которой я постучался, но когда я объяснил что и от­сюда не найду дороги, Зулейка проводила меня до маленькаго двора, в который я сперва попал из большой башни. Здесь я ее оставил и поднялся по каменной лестнице. Бу­дучи уже на верху, я обернулся на нее еще раз; она на прощанье послала мне воздушный поцелуй и исчезла в темном корридоре, я же благополучно добрался до двора занятаго генералом Головачовым, растянулся на ковре подле одного из офицеров и тут же уснул мертвым сном.

Когда на другое утро послали в гарем пищу, его нашли пустым: все женщины бежали!


Узбекские женщины. Верещагин.

XII. Гарем при дневном свете.

Конечно, я не счел нужным на следующей день доно­сить о своих ночных похождениях генералу Кауфма­ну, и он теперь, вероятно, услышит об них в первый раз. Я надеюсь что в виду совершенно особенных обстоятельств этого дела он извинит что я не сообщил ему о том раньше.

„Женщины бежали" были первыя слова которыя я услыхал просыпаясь на следующее утро. Капитан Рейсве, поставленный начальником над дворцом, узвал об этом бегстве только тогда когда послал в гарем приготовлен­ный на завтрак женщинам пилав. Цепь русских солдат разставлена была кругом, у всех дверей были часовые; каким же образом, спрашивали все, умудрились женщины [197] бежать? Предподожений было множество; конечно, и я не больше других был способен дать верный ответ на эту загадку. В рапорте представленном генералу Кауфману об этом деле говорилось что оне спустились по водосточ­ной трубе, предприятие с их стороны довольно рискован­ное, особенно в виду того что в Хиве и понятая не существует о таком предмете как водосточная труба.

В течение дня старый дядя хана, Сеид-Эмир-Уль-Умар, донес что женщины у него, а так как не было никакой необходимости беречь их под караулом, то генерал Кауфман и дозволил им там оставаться.

Теперь мы в числе нескольких человек отправились осматривать гарем. Тяжелыми воротами, о которых уже было упомянуто, входим мы в высокий и широкий корридор и после многочисленных поворотов выходим на большой гаремный двор. Теперь, при дневном свете, он нимало не напоминает тот двор что представился мне прошлою ночью при лунном освещении. Тогда он был картиной которая могла бы возникнуть в воображении при чтении Лалла-Рукк; теперь же пред нами открывался без­образный, грязный двор, обнесенный полуразрушенными глиняными стенами, от которых, после одного хорошаго хивинскаго ливня, не осталось бы ничего кроме груды земли.

Входим в комнату в которой меня так хорошо уго­щали прошедшею ночью. Почти все вещи находятся еще в том же порядка в каком я их застал в первый раз. Мы проходим затем по другим комнатам: оне все очень похожи на первую, только в них меньше претензий. Гру­ды халатов, одеял, женской одежды, кухонная посуда, до­машняя утварь, кружки, медные кувшины весьма изящной формы, гитары с медными струнами, две, три самопрял­ки — все это наваленное на полу в полнейшем безпорядке — вот картина которая везде представлялась нашим глазам.

При более внимательвом розыске, мы нашли много женских туалетных принадлежностей и безделушек, хотя большую часть подобных вещей обитательницы гарема вероятно захватили с собой. Тут были маленькия зеркальца с полустертою амальгамой; деревянные гребни весьма гру­бой отделки, маленькия стклянки духов какого-то особеннаго [198] проницательнаго запаха, вовсе не похожие на те что упо­требляются в Европе, и баночки хашиша. Проходили мы и по кладовым, где все эти вещи были свалены в громадном количестве; в одной из кладовых было несколько маленьких железных ящиков с тяжелыми замками в которых, повидимому, хранились драгоценности женщин. Ящики, однако, все были открыты и пусты. По всему было видно что все ценное было повывезено. Должно-быть хан за несколько дней до падения своей столицы предвидел что события этого не миновать, и потому имел время перевезти и припрятать свои деньги и драгоценности. Я только удивляюсь что он еще оставил на месте столько ценных вещей. Так, например, нам попались две хорошия английския двуствольныя охотничьи винтовки, несколько табатерок с музыкой, вероятно очень ценимых женщи­нами, один из этих инструментов даже играл арию из Belle Helene. Эту видимую оплошность хана, а также и то что он оставил женщин в гареме на жертву победите­лю, я могу обяснить себе только тем предположением что он решился, было, остаться но дворце, полагаясь на милость генерала Кауфмана, пока бомбардировка начатая отрядом генерала Веревкина не нагнала на него панический страх и не заставила его поспешно бежать, оставляя все на произвол судьбы.

Самыми ценными вещами что нам попадались, за исключением кашмирских шалей, была великолепная коллекция стараго китайскаго фарфора, в которой насчитали не ме­нее тысячи вещей. Тут были чаши и чашки всех размеров, начиная маленькими чайными чашками и кончая боль­шими чашами, вмещающими чуть ли не целый галлон во­ды. Большею частью оне были белыя и синия, но некоторыя были также прекрасных ярких цветов—красныя, коричневыя, зеленыя. Все это без разбора было разставлено бок о бок с дешевою, но ярко-вызолоченною посудой русскаго изделия.

Жаль было смотреть как этот чудный фарфор — утешение и гордость гаремных женщин, накопленный забота­ми не одного поколения — был весь переворочен солдата­ми, которые способны были его перебить и растерять. Много из этих вещей, конечно, попало в руки офицеров, которые знали им цену, да и я должен сознаться что [199] перекупил несколько прекрасных вещей, найденных Ак-Маматовым, но большею частью все эти вещи были затеряны и разрознены.

Сделана была опись всем прочим вещам; затем захва­чены были ковры, халаты, одеяла, одежда, все что имело хоть какую-нибудь цену, чтобы продать в пользу солдат. Оставлена была только часть старых ковров, одеял, негодной одежды разбросанной в безпорядке во дворе, а затем двери были заперты, и мы вышли из опустошеннаго гарема.

Дня через два войска выступили из города; оставлен был всего небольшой отряд для охраны дворца и для поддержания порядка.

Генерал Кауфман расположил свой лагерь в болшом саду, версты за полторы от города. Сад этот принадлежал летней резиденции хана. Занимает он около шести акров земли и окружен толстою глиняною стеной футов пят­надцати в вышину; он засажен абрикосовыми, персиковыми и сливовыми деревьями, но главную его красу составляют великолепные вязы и две прекрасныя аллеи молодых тополей; извивающиеся по всем направлениям маленькие каналы орошают почву, доставляют воду для по­ливки дерев и наполняют несколько маленьких бассейнов под вязами. Летний дворец хана стоит в одном углу этого сада и гораздо комфортабельнее устроен чем городская его резиденция.

Представьте себе большое прямоугольное здание ста ярдов в длину при пятидесяти в ширину, с зубчатыми стенами, как у феодальных замков. Чрез узкую дверь, прорубленную в стене, входите вы из сада в большой двор; посреди его растут четыре болыше вяза, под кото­рыми устроен маленький бассейн.С правой стороны высокий портик, открытый к северу, за которым, как и всегда, находится темная, прохладная комната, очень удобная во время жаров. Над первым портиком устроен другой, а над вторым еще третий, в который вязы простирают свои длинныя ветви.

За этими рядами портиков и комнат находится другой небольшой двор, также с маленьким бассейном и двумя большими вязами. Это двор гарема: с трех сторон его лепятся ряды маленьких комнат; а над четвертою, сол­нечною стороной, свешиваются густыя, тяжелыя ветви [200] вязов, растущиие у самой стены снаружи двора, представ­ляя чудную тень и прохладу. Каждое жилое отделение соотоит из одной комнаты внизу и двух наверху, с маленьким портиком или балконом выходящим во двор; в решотках и деревянной отделке этих балконов видно было дело рук пленных Русских, которые преимуще­ственно употреблялись на дворцовыя и садовыя работы.

Великий Князь Николай Константинович расположился с одной стороны этого двора, а Князь Евгений Максимилианович с другой. За дворцом в саду были два летние дома, осененные тенью вязов; в них-то поместился генерал фон-Кауфман и генерал Головачов, остальные же офицеры раскинули свои палатки где только находилось для них место под фруктовыми деревьями.

Мы с Чертковым решились поместиться в самом двор­це, в портике втораго этажа, при котором нашлись две очень темныя, прохладныя комнаты; сам же портик был осенен густою листвой вязов. Здесь раскинули мы свои ковры и войлоки, устроили себе постели из одеял, которыя наши люди нашли в другом дворце, и расположились как дома. На этой квартире мы пользовались всеми выго­дами открытаго места и в то же время были защищены от солнца густою тенью вязов. Стоило нам только подняться на верхний портик, футов на тридцать над землей, и пред нами открывался великолепный вид на город и окружающий оазис, за которым виднелись желтые пески пустыни.

Единственным недостатком этого великолепнаго помещения была лестница. Я не думаю даже чтобы в самые слав­ные дни своего существования она могла с честью выдержать сравнение с лестницами Тюилерийскаго или Сент-Джемскаго дворцов. Она была просто-на-просто слеплена из гряз­ной глины; а всем известно что каковы бы ни были другия качества этого прекраснаго материала, он никак не отличается прочностью, в особенности для места которое вечно утаптывается множеством народа. Ступенки почти все были разрушены, а некоторыя даже совсем сглажены, когда мы завладели комнатами, а через несколько дней от них не осталось почти и следов, и спуск из наших покоев представлял весьма трудную и рискованную задачу.

[201] Что касается стола, то Ак-Маматов был нашим поваром, а цыплят, баранов, арбузов, дынь, абрикосов, винограда и персиков было полно. Каждое утро не только доставлялись нам горячия пшеничныя лепешки со свежим молоком, но даже и лед. Хивинцы заготовляют большой запас льда ежегодно и ценят его весьма высоко, судя по деньгам которыя они за него требовали. Как читатель видит, житье нам в Хиве выпало вовсе не такое плохое, как бы можно было предполагать.

В первые дни генерал Кауфман не имел никаких известий о хане. Наконец, стало известно что он бежал в Имукчир, сопровождаемый своими верными Туркменами. Генерал Кауфман немедленно послал ему письмо с заявлением что если он вернется в Хиву и сдастся Русским, то ему будут оказываться все подобающия его положению почести; если же он откажется это исполнить, то на его место посадят ханом кого-нибудь другаго. Так как генерал Кауфман не имел в виду окончательнаго занятия страны, то желал возможно скорее возстановить в ней порядок и спокойствие.

Ата-Джан, меньшой брат хана, который содержался в последнее время в заключении, считался кандидатом на престол, и уже заявил о своих притязаниях генералу Кауфману. Если бы хан не послушался вразумлений, заключенных в письме, то без сомнения был бы низложен русским генералом.

<<<НАЗАД          В ОГЛАВЛЕНИЕ         ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ>>>

Материал предоставлен автором журнала Антикварная англофобия
liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня  

© 2006-2009. Права на сайт принадлежат kungrad.com.
При использовании материалов с сайта ссылка на источник обязательна.
Администратор