Кунград

На сайте:

История › Хивинский поход › Военные действия на Оксусе и падение Хивы › Битва. После битвы. Преследование.

Военные действия на Оксусе и падение Хивы


VII. Битва.

Мы пролежали целый день в бездействии. Под вечер генерал Головачов, казалось, собирал сведения куда укры­лись массы Туркмен, готовясь сделать на них нападение. Когда стемнело, у лагерных огней стали перешептываться что на следующее утро до разсвета мы выступаем, чтобы напасть врасплох на неприятеля в его лагере, верстах в десяти от нас. Около десяти часов слух этот под­твердился официальным приказом отданным по лагерю. Обоз должен был остаться позади под прикрытием, и мы должны были выступить в час утра.

Туркмены, как говорили, находятся по ту сторону города Ильялы, в восьми или девяти верстах, и там намерены сделать стоянку.

Около одиннадцати часов, когда все разошлись спать, сделалась тревога; раздалось несколько выстрелов, и мы бросились к оружию, ожидая немедленнаго нападения. Однакоже все стихло и с пикета донесли что там видели темную фигуру кравшуюся в тени и по ней дан был выстрел. Больше ничего не случилось и мы снова ложимся чтобы воспользоваться кратким отдыхом. Снова разбужены мы, немного раньше часа, выстрелом и диким криком, который всех нас поднял на ноги подобно электриче­скому удару. Снова призыв к оружию; минутное смятение; все становятся по местам, и все замолкло — мы ожидаем [269] нападения. На этот раз это уже не фальшивая тревога, так как пикет выстрелил в темноте по чему-то очень к нему близкому, и затем поднята была сабля. Ясное дока­зательство что неприятель бродит где-то по близости

Это побуждает генерала Головачева не выступать в час, как было назначено прежде, но выждать до трех, как раз пред разсветом.

Согласно этому, в три часа нас будит зоря; вещи наши упаковываются и помещаются в четыреугольном пространстве окруженном арбами, числом около двухсот; при них оставляется триста человек солдат. Когда это окончено, с немалою сумятицей в темноте, генерал с своим штабом садятся на коней и становятся у выхода из лагеря, чтобы видеть как дефилирует выступающая пехота.

Следует припомнить что мы находились на том самом месте где два дня тому назад происходило небольшое дело; мы выстулаем в открытую равнину на запад, в направлении Ильял, так как следовать по ней в темноте удоб­нее нежели по более прямой дороге садами. На востоке; чуть-чуть брежжит слабый свет занимающейся зари, на западе же, в том направлении куда лежит наш путь, черная, непроницаемая темнота. В воздухе чуется что-то странное, какое-то особенное, как бы электрическое состояние, которое наводит на мысль о готовящейся бури. Белая разнузданная лошадь бешено мчится там и сям пересекая ряды и описывая какую-то причудливую ломаную линию, — я с интересом припомнил после этот случай.

Кавалерия выступила в равнину, и вероятно отъехала уже более полуверсты; пехота же только строится в порядок на глазах генерала; двое или трое из нас толкуют о вероятности захватить Туркмен врасплох, как вдруг внезапно дикие, неистовые возгласы, страшное смешение испуганных голосов, выстрелы там и сям, топот мчащихся лошадей, поражают наш изумленный слух. Повсюду—спереди, сзади, вокруг—воздух полон дикими мстительными криками. Долина оживает Туркменами. На­ши ожидания внезапнаго нападения исполнились несколько неожиданным образом.

Затем нестройный залп ружей, сверквувппй как молния, потом длинная огненная полоса которая [270] пронизывает темноту со страшным, трескучим, потрясающим нервы звуком, и разражается смертоносным взрывом, потом целый букет голубаго, зеленаго и краснаго пламе­ни, которое вспыхивает и исчезает; еще несколько огненных полос, свист пуль, топот перепуганных лошадей, и случайный блеск сабель.

С минуту мы остаемся как бы прикованные к седлу, слашком изумленные чтобы предпринять что-нибудь, и толь­ко смотрим с немым удивлением.

Генерал Головачов дает поспешный приказ пехоте и артиллерии двинуться вперед; через минуту мы движемся в темноте вслед за ним, не зная куда направляем­ся. Еще минута, и мы уже посреди сражающихся. Тем временем ракетные выстрелы прекратились, частию потому что, будучи попорчены, ракеты часто разрывались в руках солдата: отчасти потому что Туркмены слишком близ­ко, так что при самом низком угле под которым мы можем метать их, ракеты перелетают через головы неприятеля и не причиняют ему ни вреда ни страха. Ружейная перестрелка делается живее и с обеих сторон раз­даются нестройные залпы, при свете которых там и сям выделается из темноты грозная фигура, и ди­кое лицо, и блестящая сабля, которыя тотчас же припадают в темноте, между тем как крики и воили продолжаются с удесятеренною адскою силой. Казаки, кажется, не­сколько смешались и медленно отступают. Там и сям Туркмены прорвали линии и схватка становится рукопашной. В суматохе я отделен от генерала Головачова. Когда я снова подъезжаю к нему, он спокойно отдает приказания, но покрыт кровью. Он ранен сабельным ударом; полковник Фриде, начальник штаба, рядом с ним, также обливается кровью  обильно истекающею из раны пулей в голову. Туркмены прорезали или фланкировали линию во многих местах а один из них ранил генерала Головачева.

Вдруг как волна подаются казаки назад и увлекают меня за собою. Может - быть это не бегство, во что-то очень похожее на него, или же это начало бегства; в са­мом воздухе носится что-то зловещее, чего я никогда не испытывал ни прежде ни после, что можно срав­нить только с угрожающею атмосферой, предвестницей землетрясения; какое-то боязливое содрогание, первый [271] трепет ужаса, начинает закрадываться в массу солдат ме­ня окружающих; среди криков, гиканья и смятения, но­сится тихий, зловещий, испуганный шепот, как, предвестие крика отчаяния; мы за минуту от паники. Казаки потеряли своего полковника; присматриваясь ближе я могу раз­личать их испуганныя, встревоженныя лица, и я знаю что это значит. Поражение—бойня: ни один из нас не спасется от Иомудов, с их быстроногими конями. Мало того; возстание разнеслось бы затем из Хивы в Ханки, в Ташкент—по всему Туркестану. В этот момент коле­балось на весах все владычество Русских в Средней Азии. Оглядываясь по направлению лагеря из котораго мы вышли, я вижу длинную линию темных фигур которыя скачут между нами и лагерем, их высокия черныя формы ясно вырисовываются против светлеющаго восточнаго края не­ба; мы совершенно окружены. Вдали справа слышится треск картечницы, что доказывает что битва идет на большом протяжении.

Не зная куда могут увлечь меня казаки в своем обратном движении, я решаюсь выехать из их рядов. Я очутился на краю фронта и между мной и неприятелем нет ничего. Туркмены надвигаются с запада, где все погру­жено в глубокую темноту, но я могу различить на разстоянии может-быть сажень в двадцать темную, нестрой­ную массу всадников несущихся в галоп. Они визжат как бесы, и при свете выстрелов я могу видеть их свирепыя, темныя лица и блеск обнаженных сабель. Мне не нужно много времени чтобы понять что я не могу здесь оставаться; быстро повернув лошадь я бросаюсь прочь, разрядив прежде по толпе свой револьвер. Почти в ту же минуту рота пехоты подходит с левой стороны.

Они подходят беглым шагом и движение их несколь­ко напоминает движение заброшеннаго аркана. Офицер выстраивает их в боевую линию. Я поспешно шпорю лошадь и становясь позади их чувствую себя на минуту безконечно счастливым. Они выстраиваются, левая нога впе­реди, ружья на готове; через минуту раздается команда: „пли!" и воздух с шумом и свистом пронизывает туча летящих пуль.

За первым залпом следует другой, третий, через ко­роткие промежутки. Это было вовремя; Туркмены так [272] близко что некоторые из убитых падают почти у самых ног, наших солдат. Вдали справа начинает раздаваться громкий, яростный рев пушек, которыя явились на место действия и начивают изрыгать пули и картечь.

Появление разсвета было вероятно замедлено на несколь­ко минут пылью и дымом которые висели над нами, по­тому что теперь, когда пыль и дым разсеялись легким порывом ветра, как бы по волшебству, тьма раздвину­лась и мы видим Туркмен несущихся по равнине на своих быстроногих конях в совершенном бегстве.

Я огляделся вокруг. Около пятидесяти сажень в сто­рону вижу знамя генерала Головачова; несколько казаков и офицеров окружили его; остальные казаки столпились там и сям неправильными группами; пехота растя­нулась разорванным кругом, сажень около полутораста в диаметре, но все еще в боевой линии; артиллеристы стоя за дымящимися пушками следят за бегущим неприятелем и колеблятся дать ли по нем выстрел на прощанье. Сражение кончено.


Бегство. Верещагин.

VIII. После битвы.

Около меня лежат двое или трое убитых русских сол­дат, и трое или четверо раненых. Немного дальше, полковник Есипов, которому я пожимал руку за полчаса до выступления, лежит холодный и недвижимый, с пулею в груди, и Георгиевский крест его обрызган кровью. Он умер смертью храбраго.

Я направляюсь к тому месту где развевается значок генерала, безпокоясь узнать не опасно ли он ранен. Рука, его перевязана, белый китель облит кровью, но он все еще в седле. Рана его только порез саблей по руке и нанесена пехотинцем.

Мы объезжаем поле чтобы сосчитать убитых и раненых. Тела Туркмен разбросаны во множестве. Вот один дежит на боку, обе руки его еще сжимают длинную палку, к которой привязана короткая кривая коса. Он босиком, с непокрытою головой, вся одежда его состоит из легкой холщевой рубахи и шаровар; темная тень ненависти видна, еще в его жестких, грубых чертах, сохранивших печать дикой ярости побудившей его выступить с таким неравным оружием против русских стрелков.

[273] Там трое или четверо лежат рядом, как бы убитые одновременно, и трое, четверо или пятеро свалились в кучу на труп превоеходнаго коня, как бы убитые один за другим, вслед за благородным животным, в попытке помочь друг другу. Дальше, еще трупы лошадей, еще уби­тые люди, полускрытые низкою травой в небольшой пес­чаной ложбине. В одном месте земля буквально усыпана телами. Но раненых не было; не было ни стонов, ни молений о помощи. Сначала я был удивлен этому, хотя Турк­мены всегда стараются увозить своих раненых, но они не имели возможности захватить с собой всех которые могли быть ранены Русскими в недавней битве.

Явление это вскоре для меня объяснилось ужасным и неожиданным образом. Я увидел солдата осторожно приближавшагося к одному из мертвых Туркмен. Движения его были странны, они возбудили мое любопытство, и я отъехал на двадцать или на тридцать футов и стал следить за ним. Он был так занят своим делом что не заметил меня; и я мог видеть дикий, испуганный блеск его глаз, напоминавших отчасти безумнаго. Внезапно, прежде нежели я мог догадаться что он намерен делать, он глубоко вонзил свой штык в бок Туркмена. Я испустил невольный крик ужаса; он взглянул, увидал меня, и поспешил прочь, не говоря ни слова. Туркмен только при­творялся мертвым; но даже теперь у него не вырвалось ни стона, он не открыл глаз, между тем как кровь струи­лась у него из бока и изо рта красным потоком; я бы и теперь счел его за мертвеца, если бы не заметил судорожнаго движения пальцев и сокращения членов. Я отвер­нулся с болью в сердце, так как знал что бедняга уже вне человеческой помощи.

Я рад что могу заявить, к чести русскаго войска, что по всем моим сведениям, собранным из лучших источников, это был единственный случай такой хладно­кровной жестокости. Хотя я изъездил все поле, я не видел подобнаго случая. Этот солдат был очевидно трус, смертельно перепуганный и искавший отмстить за это.

Но отсутствие раненых объяснилось. Все они притвори­лись мертвыми из боязни быть убитыми. Мы насчитали всего около трехсот тел, разбросанных там и сям или валявшихся грудами, но неприятель после показал что [274] потеря его простиралась до пятисот человек. Потеря Русских состояла всего из сорока человек убатыми и ранеными, что можно приписать тому что Туркмены были вооружены только саблями и косами. Это было смелое и бле­стящее нападение, и если бы не стойкость обнаруженная рус­скою пехотой, оно могло иметь для нас печальный исход. Начнись только паника, ни один из нас не уцелел бы. Между тем это было первое дело в котором участвовали эти войска. Хладнокровие генерала Головачева во время действия было изумительно и вероятно много способствовало предупреждению паники.

Генерал сделал быстрый осмотр поля, отдал приказ о помощи раненым и о погребении убитых, и продолжал движение. В это время взошло солнце и бросило длинныя тени вдоль пустыни; кругом царствовало подавляющее молчание, сменившее шум и смятение битвы, и мы в тишине подвигались вперед, переговариваясь вполголоса.

Наладение было так внезапно,так неожиданно, так яростно и отчаянно, что теперь нами овладел ужас при мысли об опасности которой мы с таким трудом избежали.

Так как теперь уже не было особенной причины идти по открытому месту, то мы свернули вправо и скоро двигались по дороге ведущей чрез сады к Ильялам. Через полчаса мы завидели сквозь деревья глиняныя стены города, серыя и хмурыя в утренних тенях. Дорога шла вокруг горо­да. Жители собрались большою толпой у ворот чтобы встре­тить нас, поднося свеже-испечевыя лепешки, дыни, виноград и персики

IX. Преследование.

Жители Ильял были Узбеки, с которыми мы были в мире.

Но хотя они знали что мы не ведем против них войны, тем не менее были испуганы шумом сражения; они смотрели на нас боязливыми глазами, когда мы проезжали мимо, покрытые пылью и грязью, и с ужасом глядели на генерала Головачева, белый китель котораго был весь в крови и рука перевязана.

Мы не вошли в город, но обошли по дороге огибающей [275] стены и продолжали путь к северо-западу. Через час мы были опять в пустыне. Дорога наша лежала по окраине ея, неправильной и извилистой, так что мы постоянно пересекали то полосы песка, то пространства возделанной земли. Мы искали туркменскаго лагеря, на который собира­лись напасть врасплох выступая сегодня утром, и ко­торый, как полагали, находился в восьми или девяти верстах от Ильял.

Туркмены совершенно исчезли тотчае же после сражения, и часа два или три мы вовсе их не видали. Однакоже около девяти часов они показались в поспешном движении вдоль горизонта слева от нас. Чрез полчаса равнина была покрыта ими; снова началось сражение, если только это может быть названо сражением. Они появи­лись в значительных массах справа и слева и впере­ди нас, так что мы должны были ждать нападения в любом пункте. Мы выслали вперед застрельщиков, ко­торые укрывались за берегами каналов, во многих местах представлявших превосходную защиту. Неприятель обнаруживал довольно смелости, несмотря на утреннее поражение; часто Туркмены подъезжали на ружейный выстрел и мчались мимо бешеным галопом.

Мы приближаяись к их лагерио и они имели в виду по возможности замедлить наше движение, чтобы дать возможность не принимающим участия в сражении удалиться.

Движение наше при таких обстоятельствах было очень медленно. Подвигаясь в боевом порядке, с линией застрельщиков брошенной слева, справа же защищенные кавалерией, мы принуждены были поминутно останавливаться чтобы выравнивать нашу порвавшуюся линию или переменять фронта. Чувствуя страх к нашей пехоте, Иомуды ни ма­ло не боялись кавалерии. Несколько раз они бросались на казаков самым решительным образом, и были удержиеаемы только залпами пехоты или гранатой пронизывавшей их ряды.

Подобнаго рода битва на ходу продолжалась два или три часа; Иомуды скакали вокруг нас во всех направлениях, с криком и гиканьем, стреляя из своих фитильных ружей. Повидимому они не имели какого-нибудь определеннаго плана действия или нападения, кроме того чтобы [276] наскакивать на нас нестройными массами, без всякаго поряд­ка и системы.

Раз человек шесть из них собрались позади развалин дома, в разстоянии около полутораста сажен от дороги, и когда мы проходили, они выскочили один за другим и промчались невредимо под беглым огнем нашей цепи.

Генерал Головачов, видя что их собрались целыя массы в пустыне с левой стороны, в разстоянии около двух верст, послал туда дюжину гранат, в виде сигнала Оренбургскому отряду. Отряд этот, как полага­ли, приближался с другой стороны, в разстоянии двенадцати или пятнадцати верст, с целью совершенно отрезать бегущих. Эти гранаты, брошенныя без особаго намерения нанести вред неприятелю, причинили ему однако же много вреда, как мы узнали после. Оне упали в лагерь который мы отыскивали и который, укрывшись в небольшой ложбине, был для нас неприметен, и принудили неприятеля бежать с такою поспешностью что он побросал все.

Это мы узнали от войск Оренбургскаго отряда, которыя пришли на следующей день в покинутый лагерь и нашли несколько сот арб и телег которыя были оставле­ны, вместе с несколькими убитыми телами и множеством вещей. Бедняги так перепугались лопавшихся гранат что вскочили на коней, побросав все и не успев даже за­хватить тела убитых.

В числе найденных там любопытных вещей были бумаги лейтенанта Шекспира, который прибыл в Хиву с поручением Англии, во время злополучной экспедиции Перовскаго в 1840 году. Следует припомнить что лейтенант Шекспир отправлен был в Хиву с поручением способствовать мирному окончанию недоразумений между Русскими и Хивинцами.

В числе этих бумаг была копия с письма лорда Пальмерстона, в котором давалось поручение британскому посланнику уведомить русское правительство что Англия сочтет присоединение Хивы за casus belli.

Наш отряд вовсе не нашел лагеря в котором были открыты эта бумаги. Проводники все исчезли во время утренней схватки. Никто не знал в точности где именно находится этот лагерь, и мы прошли мимо, не видав его, так как он остался у нас верстах в трех слева.

[277] В полдень мы дошли до канала Ана-Мурата, который изливал сильный поток воды в пустыню, и перейдя ее прекращался. Здесь мы очутились около стараго укрепленнаго лагеря, устроеннаго ханом во время войны с этими самыми Туркменами. Лагерь занимал пространство около десяти акров, и глиняныя стены его в некоторых местах доходили до десяти футов вышины и были почти невредимы. Хан передавал генералу Кауфману историю этой войны, которая довольно любопытна.

Потеряв всякое терпение вследствие отказов Туркмен платить подати или признавать его власть, он решил пойти на них войной и покорить их. Он собрал войско из Узбеков, между которыми и Туркменами существует, как я уже заметил выше, смертельная ненависть. Хан пошел с войском в землю Туркменов; и придя на это место, которое представляло сильную позицию, будучи защищено с двух сторон глубокими каналами, укрепился в нем.

Здесь оставался он несколько недель; Туркмены ежедневно делали действительныя или притворныя нападения на его лагерь: которыя — судя по тому что мы сами видели— доставляли им много удовольствия. Ханския войска стреляли в них тяжелыми ядрами из своих пушек, ни причиняя им большаго вреда, между тем как они ска­кали кругом лагеря с криком и гиканьем, стреляя из сво­их фитильных ружей, размахивая саблями и наслаждаясь этою потехю. Наконец хан, истощив свои припасы и людей, с торжеством возвратился в столицу. Туркмены же разошлись по домам и принялись за свои обычныя занятия.

Это был тот самый лагерь в котором мы теперь находились. Позиция была хороша, и генерал Головачов решил отдохнуть здесь остальную часть дня.

Иомуды с своей стороны хорошо воспользовались данным им таким образом временем и продолжали свое бегство. Так как мы уже обошли их, то они вернулись на свой след, подобно преследуемому зайцу, и двинулись почти по той же самой дороге по которой пришли мы, на­правляя свой путь к юго-востоку. Целый день и целую ночь они продолжали свое поспешное бегство, и таким образом ушли от нас на несколько верст.

На следующее утро, на разсвете, мы пустились за ними в погоню. Пройдя немного мы нашли труп русскаго [278] солдата, обнаженный и обезглавленный; вероятно он был, в пикете, на который они напали врасплох ночью. Целый день мы гнались по следам беглецов, останавливаясь толь­ко чтобы дать время солдатам позавтракать. Так как вещей у нас с собой было немного, то движение наше было очень быстро. Мы опять прошли близь Ильял, оставляя город влево от себя, и пересекши небольшой оазис очутились на обширной открытой равнине, которая, судя по множеству перерезывавших ее каналов, в недавнем прошлом должна была быть обработана. Мы не видели никакого следа бежавших почти вплоть до захода солнца, когда обла­ко пыли на горизонте показало нам что мы скоро их настигнем.

Немного спустя мы стали лагерем на берегу канала, ко­торый представлял обильный запас воды; через несколько минут казаки разсылались по равнине, отыскивая корма для своих лошадей. Верстах в двух от лагеря они нашли несколько сена, которое только что было накошено и припасено Туркменами. Во время этой фуражировки слу­чилось печальное происшествие. Один из туземных проводников, отъехавший на некоторое разстояние от других, был принят за Иомуда; казак выстрелил в него, и ранил так опасно что два часа спустя он умер, несмотря на все усилия нашего доктора спасти его.

<<<НАЗАД          В ОГЛАВЛЕНИЕ         ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ>>>

Материал предоставлен автором журнала Антикварная англофобия
liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня  

© 2006-2009. Права на сайт принадлежат kungrad.com.
При использовании материалов с сайта ссылка на источник обязательна.
Администратор