Кунград

На сайте:

История › Хивинский поход › Военные действия на Оксусе и падение Хивы › Киргизский роман. Печальная ночь. Древний город.

Военные действия на Оксусе и падение Хивы


VII. Киргизский роман.

Войдя в кибитку я застал там большой костер, крас­новатый свет котораго падал на яркие ковры, одеяла и подушки; над головами и везде кругом виднелся решетча­тый деревянный остов кибитки, обитый толстым белым войлоком; по стенам на этой решетке развешана была ку­хонная посуда, всякаго рода домашния принадлежности, сабля [45] и ружье, седла и уздечки, в стороне была брошена трех­струнная татарская гитара.

Сама кибитка оказалась целых двадцати футов в диаметре больше всех мною виденных до тех пор, а наружный войлок, чистый и новый, был почти снежной белизны. По всему было видно что Киргиз приглашавший меня к себе принадлежал к богатому классу кочевников.

Введя меня в кибитку, он сказал что-то двум молоденьким девушкам, своим сестрам и чуть ли не двойникам; оне тут же подошли ко мне с потупленными глазами и приветствовали меня, каждая по очереди, взяв мою руку в обе свои и прикладывая ее к своему сердцу с тихою скромностию, которая была положительно очарова­тельна.

Как мне после случалось замечать, женщины киргизския таким образом приветствуют своих мужей, братьев, отцов, возлюбленных, а также и гостей, судя по настоя­щему случаю со мною. Сделано это тут было с такою про­стою, натуральною грацией, сопровождалось таким застенчивым взглядом темных глаз что мне показалось в эту минуту что лиц, красивее и интереснее этих двух я еще не встречал. Да и в действительности это были лица очень миловидныя, круглыя и свежия, без малейшаго следа монгольскаго типа. Смуглая кожа их была чрезвычайно прозрачна, черные как смоль волосы свешивались двумя тяжелыми косами чуть ли не до колен, а глаза, темные и мягкие, были окаймлены такими длинными ресницами какия редко встречаются иначе как в расе кавказской. Одеты оне были в красные шелковые халаты с особеннаго рода пестрым шитьем по швам и на рукавах и со множеством больших серебряных пуговиц, тонких как пла­стинки. Из под, халата, застегнутаго одною коралловою запонкой у шеи, виднелась белая шелковая рубашка дохо­дящая до колен и распахивающаяся очень пикантно на гру­ди. Белые шаровары из такого же шелка и красные сапожки дополняли их несложный, но для пустыни весьма нарядный костюм.

На брате была надета короткая узкая куртка из какой-то красной полубумажной, полушелковой материи, также из­украшенная серебряными пуговицами; при этом широкие [46] шаровары из ярко-желтой кожи, почти сплошь покрытые вышивкой самых разнообразных узоров, желтый шелко­вый пояс за который был заткнут нож и старый пистолет с кремневым замком, маленькая нарядная маховая шапка и широкие сапоги из нечерненой кожи.

Вручив ему мою винтовку и револьвер, я бросился на разостланнныя пред костром одеяла, тогда как Ак-Маматов стал с меня стаскивать тяжелые верховые са­поги чтобы заменить их туфлями, доставленными пред­усмотрительным хозяином. Затем я приступил к дальнейшему своему туалету. В кибитке всегда есть небольшое пространство незастланное ковром. Чтоб умыться, надо стать на колени на краю ковра у этого места и вам поливают воду на руки и на голову из чайника, кожанаго ве­дра или бутылки, а иногда из меднаго кувшина очень изящной формы, часто встречаемаго у Киргизов, словом, из той посудины которая первая под руку попадется. Вода тут же втягивается сухим песком и всякий след сглаживается.

Тем временем поставили над костром чугунный котел на большом круге, к которому прикреплены были ножки. Скоро вошли мои люди с несколькими соседями-Киргизами, разместились в скорченных позах вокруг огня и завели оживленную болтовню. Киргизы не складывают ноги крестообразно как Турки, но становятся на колени и опрокидывают всю тяжесть своего тела на поджатыя таким образом ноги, с пятками вывернутыми наружу. Как бы ни казалась эта поза натуральна и удобна в Киргизе, я не советую ни одному Европейцу про­бовать так садиться, если он желает опять после того встать на ноги! По взглядам которые они на меня иногда бросали, я понял что разговор у них шел обо мне, а из частных возгласов и других знаков изумления, я легко мог вывести что Ак-Маматов опять дал волю сво­ему воображению и разказывает им обо мне какия-нибудь небылицы. Непохожие в этом отношении на других восточных народов, Турок и Арабов, Киргизы болтливы, чрезвычайно любят поговорить. Весь вечер прошел в разговорах, прерываемых только взрывами хохота.

После получасовой варки кушанье было вывалено в большую деревянную чашку; мне также дали деревянную [47] ложку и пригласили подсесть к еде вместе с другими. Кушанье это, весьма вкусное, оказалось чем-то в роде су­па из баранины, заправленнаго пшеничною мукой. Мы все ели из одной чашки самым приятельским образом, но к несчастию супа не достало, а мне как нарочно в этот день не попадалось ни уток, ни фазанов. Молока зато оказалось вдоволь; я приказал его накипятить и накрошил туда сухарей. Друзья мои Киргизы вероятно никогда еще до тех пор не отведывали подобнаго блюда, потому что оно их привело в положительный восторг, а к концу ужина, заключеннаго шоколатом и кишмишем, все мы были в самом веселом и общительном расположении духа, впол­не забывая об окружающей нас пустыни. Девушки все время держались в стороне, и мне стоило больших трудов добиться чтоб оне подсели есть с нами.

Послее ужина я попросил молодаго хозяина кибитки сы­грать что-нибудь, указывая на гитару. Не заставляя себя долго просить, он спел несколько песен, аккомпанируя себе на гитаре. Две из этих песен были встрече­ны остальными Киргизами богатырскими взрывами хохота. Затем он еще спел, как мне объяснили, несколько боевых песен, славя подвиги какого-то киргизскаго бога­тыря против Туркмен, и эти также были встречены одобрительно.

Гитара татарская очень маленький инструмент, напомина­ющей своею формою вдоль перерезанную грушу, не более фута величиною, тогда как рукоятка доходит футов до трех. Эта гитара была из темнаго дерева, похожаго на орех, и на ней натянуты были две простыя и одна медная струна. Своеобразные татарские мотивы были бы довольно приятны если бы не пелись таким резким тонким голосом с каким-то неприятным гвнусавым визгом. Эта манера в пении распространена по всей Центральной Азии; я слышал ее и в Хиве, и между Бухарцами сопровождавшими русскую экспедицию. Это, впрочем, не мешало пению Кир­гиза быть забавным и совершенно гармонирующим с окружающею обстановкой. Эта кибитка посреди песчаной сте­пи, освещеннаи ярким костром, красноватое пламя котораго бросало оригинальные колориты на дикия лица присутствующих и на их странные костюмы; развешанное оружие, седла, уздечки, эти две девушки с их [48] оригинальною красотой — все это сливалось в совершенно своеобразную, но очень красивую сцену.

Я пробовал заставить петь и девушек, но оне наотрез отказались и не поддались ни на какия увещания. Шутки ра­ди, я заставил Ак-Маматова предложить одной из них выдти за меня замуж; слушая это предложение оне очень краснели и смеялись. Ак-Маматов впрочем ответил мне, что я должен обратиться к брату их, который один имеет право их выдать замуж если желает, а что мне придется заключить договор этот подарком брату и асси­гновкой приданаго девушке. Тогда я предложил дать хозя­ину одну из своих винтовок, а девушке— лошадь, вер­блюда, устроенную кибитку и двадцать овец. Это последнее предложение уже выслушано было девушками совершенно сериозно, и оне не предполагали здесь никакой шутки. Оне заявили Ак-Маматову что мне придется жениться на них обеих, так как они друг с другом не разстанутся. Условие это не представляло для меня ничего неприятнаго, и потому я с готовностию согласился, да и в действитель­ности было бы жаль их разлучать. При отъезде же нашем на другое утро и хозяин поручил Ак-Маматову мне ска­зать что он переговорил с сестрой и что окончательный ответ мне дадут когда я к ним заеду на возвратном пути.

Киргизы могут, как и все магометане, иметь по не­скольку жен, но они редко пользуются этою привилегией. Браку они не придают никакого религиознаго звачения, а смотрят на него как на простую торговую сделку. Мущина платит за девушку отцу ея подарками сообразно с состоянием обеих сторон. Обыкновенно подарки эти возвра­щаются молодым, образуя таким образом женино при­даное. Иногда, впрочем, эти подарки отец, держит у себя на тот случай если его дочь будет ему возвращена ея мужем, так как Киргиз имеет право прогнать свою жену во всякое время; на деле, однако, право это редко прила­гается. Если же подарок был возвращен, то жена может, уходя от мужа, захватывать с собою все что было им прежде за нее дано.

В случае смерти мужа, по здешним порядкам, напоминающим древний еврейский закон, вдова достается его брату [49] если таковой имеется, — обычай возникший вероятно из желания сохранить собственность в семействе.

Выспрашиванием всех этих подробностей я вызвал моего молодаго Киргиза на разказ, из котораго ясно что природа человеческая везде одинакова, и что любовь также самовластно царит в Кизил-Куме как в мире цивилизованом.

Молодой Киргиз Полат был сговорен с самою краси­вою девушкой Туглукскаго аула. Калым, или свадебный подарок, уже был вручен отцу девушки, Иш Джану, и срок брака был назначен. Но за несколько дней до свадь­бы Полат помер, и Муна Аим стала опять свободна. Тогда является Сулук, брат покойнаго, и требует Муну Аим себе в жены. Он желал этим способом также по­лучить обратно братнину собственность, которая была дана девушке в приданое, и ея отец решил что ей надо за него выйти. Но сама она, считая себя теперь обезпеченною вдовой и полною хозяйкой своих действий, наотрез отка­залась выходить замуж. Отец стал ее тогда гнать от себя. Она же взяла своего верблюда, овец и коз, свои платья и ковры, и ушла из отцовской кибитки. Она купила себе ма­ленькую кибитку и поселилась в ней одна, доила своих овец и коз, выгоняла их пастись и сама им вытаскива­ла пойло из колодцев. Когда аул тронулся с места, она пошла со всеми и становила свою кибитку неподалеку от других. Тогда все старухи на нее озлились: „Что это де­лается с Муна Аим?" говорили они. „Она не хочет идти к своему мужу, и живет одна, как бродяга. Пойдемте, уговорим ее". И оне отправились к ней, исцарапали ей лицо, драли ее за волосы; но Муна Аим только плакала, ломала себе руки, а к мужу не шла. С тех пор стали старухи сходиться к ея палатке каждый день, ругали ее и мучали до такой степени что она чуть все глаза себе не выпла­кала. Но все тщетно: ничто не могло ее сломить. Тогда Сулук взялся сам покончить с этим делом по-своему. Он ночью ворвался с тремя товарищами в кибитку Муны Аим с тем чтоб увлечь ее к себе и силой взять ее в жены. Но она защищалась как дикая кошка, и мущины все вместе не могли с нею сладить. Притянутая к выхо­ду, она схватилась за дверной косяк и держалась так креп­ко что они были принуждены порубить ей пальцы чтобы [50] сдвинуть ее с места. Когда они выволокли ее наконец из кибитки, на ней не осталось ни клочка одежды и все тело было окровавлено, но она все еще боролась. Тогда Сулук вскочил на лошадь, схватил ее за волосы и волочил за со­бою пока не повыдергал волосы с корнями, тогда он ускакал, а ее оставил на земле, нагую и полумертвую.

— Да отчего же не хотела она за него выйти? спросил я.

— Потому что любила Азима.

— А где он был?

— Он принадлежал к другому аулу, который зимовал рядом с ея аулом, а летом перекочевывал в другую сторону. Она, видите ли, никогда не любила своего нареченнаго жениха, а выходила за него единственно по приказанию отца.

— Как же все это кончилось?

— А услыхал об этом Ярым Падишах, прислал казаков, которые и захватили Сулука.

— Что же с ним сделали?

— Не знаю. Говорят, угнали так далеко что ему никог­да назад не вернуться.

— А девушка померла?

— Нет, выздровела; а как вернулась на зимнюю стоян­ку, то свиделась со старым своим возлюбленным и вышла за него замуж.

— А старухи уже не вмешивались?

— Нет, боялись Ярым Падишаха.

Ярым Падишах есть название под которым генерал Кауфман известен во всей Центральной Азии. Это значит полу-император.

Я потом спрашивал у генерала Кауфмана много ли правды в этом разказе. Он подтвердил все слышанныя мною подробности, прибавив что Сулук, брат перваго нареченнаго жениха, был сослан в Сибирь.

Около десяти часов девушки оставили нас одних и ото­шли спать к другой стороне кибитки, задернув ее крас­ною занавесью, которую я прежде не заметил. Взглянув на лошадей, я вернулся в кибитку, также разлегся на по­лу и следя за слабым мерцанием догоравшаго костра ско­ро заснул.


Киргизская зимняя кочевка.Верещагин

[51] VIII. Печальная ночь.

Я не могу здесь не заметить что все время моего пребывания с Киргизами оставило по себе самое приятное воспо­минание. Они все, без исключения, были добры ко мне, гостеприимны и честны. Я провел среди их целый месяц, путешествовал с ними, ел с ними и спал в их кибитках; со мной все это время были деньги, лошади, оружие и вещи, которыя могли прельщать их как богатая до­быча. А между тем, я от них ничего кроме хорошаго не видал; не только не пропало у меня во все время ни ма­лейшей безделицы, но не раз случалось что за мной скакал Киргиз пять-шесть верст в догоню чтобы возвра­тить что-нибудь мною забытое. К чему же все эти толки о необходимости цивилизовать подобный народ? К чему ведут все разсуждения Вамбери о сравнительных преимуществах английской и русской цивилизации для них? Киргизы замечательно честны, добродетельны и гостеприимны, качества которыя немедленно сглаживаются цивилизацией во всех первобытных народах. На мой взгляд даже жаль прививать к такому счастливому народу нашу цивилизацию со всеми сопровождающими ее пороками.

На следующее утро не без сожаления распрощался я с хозяином и его хорошенькими сестрами. Каждому при отъ­езде дал я по подарку, брату карманный нож, а сестрам по паре серег и других недорогих украшений.

В этот день случилось нам проезжать мимо многих киргизских могил. Оне все очень велики, состоят из центральнаго купола футов в 30 — 40 вышиною и окружены высокою стеной футов до пятидесяти в квадрате; каждая из таких могил могла бы служить крепостью для маленькаго отряда.

Проехав небольшую чащу саксаула, от восьми до деся­ти футов вышины, мы прибыли в бедный аул, состоящий всего из трех кибиток, представлявших самый печаль­ный вид. Войлок на них был весь в лохмотьях, а внутри не было ни нарядных одеял, ни ярких ковров. Здесь мне впервые пришлось отведать киргизскаго ирана. Он делается из смешаннаго вместе молока верблюдов, [52] овец, и коз; смесь эту, еще парную, ставят на легкий огонь пока она не свернется и не получит остраго, едкаго вкуса. Напиток этот кажется очень вкусен когда к нему привыкнешь, а в жаркие летние дни он просто неоценим, так как имеет свойство казаться всегда холодным. Им то преимущественно и питаются Киргизы летом. Но у них есть еще другой напиток приготовляемый из перебродившаго кобыльяго молока, называется кумысом; он шипит, пенится, очень освежает в жары и на вкус несколько напоминает шампанское.

С наступлением вечера ветер усилился и перешел в совершенный ураган. Воздух наполнился пылью, засти­лавшей заходящее солнце, отчего и смерклось часом ранее обыкновеннаго. Мы стали поглядывать, не попадется ли где аул, но ничего не могли различить поблизости. Наконец послали Киргиза объехать окрестность, так как Мустров продолжал утверждать что вблизи должен был где-нибудь находиться аул. Ветер, усиливавшийся с каждым мгновением положительно нас оглушал, пыль поднималась высокими клубами, которые кружились по пустыне при слабом свете луны как степныя привидения, по временам нельзя было ничего разсмотреть в десяти ша­гах пред собою.

Наконец услыхали мы что Киргиз зовет нас. Не без затруднения распознали мы направление откуда доносился его голос, казавшийся, по ветру, каким-то неземным звуком, и направились к нему, вполне уверенные что попадем наконец в аул, который так давно искали. Но ожиданьям этим не суждено было оправдаться. Не было слышно ни криков, ни мычанья скота, ни веселых детских голосов, ни одного из приятных для путешествен­ника звуков раздающихся вокруг аула. Все те же порывы ветра, крутящаяся облака пыли, через которыя едва про­бивались бледные лучи месяца, наполняя всю пустыню ка­кими-то неясными, движущимися тенями. Киргиза своего мы нашли у большой лужи мутной воды, футов десяти в диаметре, окруженной несколькими кустарниками саксаула. Что было делать? Подвигаться вперед при таком ветре было невозможно; также немыслима была надежда напасть на аул в этой темноте. Ничего больше не оставалось [53] как расположиться на ночь в открытой пустыне и улечься на песке, без всякой защиты от холода, ветра и пыли.

Мы сошли с лошадей, которых Мустров с Киргизом разседлали и стали поить, тогда как Ак-Маматов отправился сбирать топливо. Через несколько минут запылал большой костер, бросая красноватый отблеск на пустыню; мы связали вместе вершины нескольких невысоких кустарников, укрыли их попонами и чепраками, устроив таким образом нечто в роде палаток, представлявших, впрочем, весьма ненадежное убежище от ветра.

К счастию, у нас был с собою запас воды; мы при­готовили чай, поужинали холодною бараниной, увернулись в свои тулупы и расположились спать под импровизованными палатками. Подложив под головы седла, а ноги протянув к костру, мы скоро заснули гдубоким сном не­смотря на завывание ветра.

После тяжелаго дневнаго переезда по пустыне, заснуть было не мудрено, но горько было просыпаться. В это вре­мя года ночи так же холодны, как жарки бывают дни, а пред разсветом даже морозит. Просыпаясь, вы не можете пошевелиться, все члены окоченели; малейшее движение причиняет боль, а песчаное ложе кажется чуть не каменным. Вы не можете стряхнуть с себя какого-то сонливаго оцепенения, а утомительный переезд, который вам опять предстоит, кажется какою-то пыткой.

Весь день продолжали мы ехать песчаными холмами, на которых не попадалось почти никакой растительности, ни малейшаго следа людей или животных. После полудня я убил сайгаку и потом встретили мы недавно выкопанный колодезь, возле сухаго дерева в совершенно пустынной местности. Ничего не было видно вокруг кроме желтых песчаных холмов и равнины покрытой гравием которую солнце обливало горячими лучами. Ворон, свивший себе гнездо на самой вершине оголеннаго дерева, был единственным представителем живых существ в этих местах, да и он встретил нас каким-то неприязненным, хриплым карканьем, и даже несколько раз пытался на нас налетать. Песок кругом дерева был усыпан щита­ми маленьких черепах, бывших жертвою алчности молодых воронят.

[54] Раз случилось нам в этот день сбиться с пути. Посмотрев на компас, я увидал что мы идем к Казале, то-есть по направлению совершенно противоположному на­шей цели, и заподозрил Мустрова в обмане. Он же уверял что нарочно свернул в сторону, чтобы напасть на караванную дорогу от Казалы на Иркибай.

Несколько часов последовавших за этим открытием были для меня самыми тяжелыми со времени вступления мо­его в пустыню. Мы блуждали, сами не зная где искать до­роги, и повидимому имели весьма мало шансов напасть на нее; к довершению нашего несчастия, нам пришлось стра­дать от жажды. Благодаря безпечности Мустрова воды с собой не захватили; с прошлаго вечера я ничего еще не пил кроме чашки мутнаго чая, а длинный дневной переезд при сильнейшей жаре довел меня почти до изнеможения. В этом ничего не было и удивительнаго, так как я только-что выехал из снеговых степей Сибири; в пустыне я, правда, был всего четыре дня, но в каждый из этих дней приходилось проезжать верхом около 70ти верст. Горло мне жгло как огнем, голова горела, воспаленные глаза блуждали по сторонам. Я сериозно стал бо­яться чтоб у меня не сделалось воспаление в мозгу. На целыя мили кругом пустыня, была покрыта сухим песком. Если не найдем дороги, то неизвестно когда придется на­пасть на колодезь, а перспектива пробыть еще сутки или даже хоть одну ночь без воды сводила меня с ума.

Целые часы прошли в этих невообразимых мучениях... Наконец, при самом солнечном заходе мы выехали на дорогу от Казалы на Иркибай, по которой проходил Великий Князь. После долгих поисков мы нашли наконец мелкое, тинистое озеро, более похожее на мутную лужу. Вода оказалась почти густой от примеси грязи; когда же я все-таки проглотил ее сколько мог, то мне весь рот, горло и желудок залепило илом, вкус котораго я чувствовал даже в продолжении нескольких последующих дней. Наскоро перекусив, мы все бросились на песок в полнейшем изнеможении.

Когда я проснулся в три часа утра, звезды еще мерцали на темном небе. Люди мои седлали лошадей, чтобы по­раньше выступить, и мы пустились в путь когда еще не занялась утренняя заря; подвигаясь по следам армии, мы [55] надеялись добраться в Иркибай до наступления полуденной жары.

В девять часов мы подъехали к месту где, почва спу­скалась пологою террасой, образуя долину, открывшуюся пред нами на несколько миль. Она была почти сплошь по­крыта саксаулами с распускающимися листьями. Хотя де­ревца эти были не выше четырех-пяти футов, но с возвышения на котором мы стояли они казались чуть ли не дубовым лесом. Посреди виднелось укрепление, которое я принял сперва за Иркибай. Когда же после часовой езды мы приблизились к нему, то увидали то это были одне раз­валины. Чтобы подъехать к самому укреплению надо было переехать по высохшему руслу широкаго канала и поднять­ся на пригорок. Тут пред нами предстали остатки внеш­ней стены; переехав за них, мы очутились посреди развалин древняго города.

IX. Древний город.

Развалины почти сплошь были покрыты кустарником; кругом видвелись остатки разрушенных стен, а на вершине холма были две болышя башни. Построенныя из необожженаго кирпича, оне быстро разрушались под влиянием атмосферы, и их можно было принять за земляные валы, если бы не сохранилась довольно хорошо одна их сторона. Можно было еще различить положение ворот, которыя бы не трудно еще расчистить от завалившаго их мусора. Поднявшись на вершину одной из этих башень, около тридцати футов вышины, я увидал что она места­ми провалилась внутрь и под ногами слышалась пустота, что доказывало что внизу было большое углубление.

Город был около мили в диаметре и окаймлен с трех сторов широким, глубоким каналом, теперь высохшим, а с четвертой, северо-западной стороны, ограничен Яны-Дарьей, которою замыкался этот водяной круг. На разстоянии пятидесяти футов от наружнаго канала находились остатки стены, футов в 15, а местами и в 20 вышиною, окружавшей когда-то весь город; тут же полагались и сторожевыя башни, немного повыше стен и лучше ея сохранившияся. Все постройки были из того же необожженаго [56] кирпича. Часть наружной стены выходившая к реке так хорошо еще сохранилась что на нее нельзя было взобраться без лестницы. Судя по старому руслу, Яны-Дарья была здесь сажен в сорок шириною.

Мустров мне говорил что город этот построен был Каракалпаками, вытесненными сюда с берегов Сыр-Дарьи около 1760 года. Они не только построили город, но провели сюда и воду из Сыра на разстоянии 200 миль, углубив русло Яны-Дарьи и создав таким образом новую реку. Самое название Яны-Дарья, означающее „новая река", придает некоторую достоверность этому разказу.

Однакоже из других источников я узнал что русло Яны-Дарьи гораздо древнее. По последним изследованиям оказывается что это была когда-то очень большая река, чуть ли это даже не прежнее русло Сыр-Дарьи. Чрезвычайно странно что относительно Сыр-Дарьи, как и относительно Аму-Дарьи, найдены указания на то что она прежде проте­кала другим руслом, чуть ли не параллельно Аму-Дарье, и также как и эта последняя впадала в Каспийское море. Что произвело это странное между ними сходство? Было ли это могущественное вулканическое сотрясение, поднявшее почву и внезапно изменившее течение обеих больших рек, или же это произошло от более простых прнчин, оказавших с течением времени влияние и на всю окружающую страну.

Какая бы ни была тому причина, но ясно что берега Яны-Дарьи были еще незадолго до наших дней заняты много­численными поселениями, кипевшими жизнью, вместо этих кочевников, которые теперь одни попадаются на ея берегах. Этим обясняется происхождение высохших оросительных каналов, которые так возбуждали мое любопытство с самаго форта Перовскаго. Что за причины произвели это внезапное опустошение когда-то цветущаго оазиса, досто­верно неизвестно; но высохшее русло Яны-Дарьи могло быть прямою тому причиной, Мустров уверял что все это при­шло в упадок только со времени прибытия сюда Русских, которые отсюда отвели воду, чтобы сделать Сыр-Дарыю судоходною. Я впрочем не верю этому, так как разва­лины все-таки относятся к более древней эпохе, чем за 15 лет тому назад, когда Русские впервые заняли эту часть Сыр-Дарьи; хотя справедливо и то что глиняныя [57] стены, из которых состоит большая часть развалин, не бу­дучи никем поддерживаемы, весьма скоро распадаются при разрушительном действием летних жаров и зимняго снега.

В прежнее время Яны-Дарья текла еще миль на 15 дальше, а там обмелев, образовала нечто в роде болота, в котором и терялись ея воды. Теперь и река и болото это вы­сохли, но одно уже то что река эта была устроена руками человеческими, есть факт громадной важности, указываю­щий на то как легко могут Кизил-Кумы быть орошены и возделаны. В Сыр-Дарье, конечно, найдется достаточно воды чтоб орошать пустыню от этой реки до самаго Оксуса, а так как Кизил-Кумы понижаются по направлению к Оксусу от ста до двухсот футов, то эта ирригация и не представит больших затруднений. Правда, что в таком случае не осталось бы достаточно воды в Сыр-Дарье для навигации; но на что и нужна навигация в стране заселен­ной одними кочующими номадами?

Я убежден что по мере распространения русскаго владыче­ства в Центральной Азии, вся страна между Сыром и Аму-Дарьей примет самый цветущий вид. Генерал фон-Кауфман уже начал у Самарканда обширныя ирригационныя работы, которыя хотя и были прерваны Хивинскою экспедицией, но должны были опять продолжаться в этом году. Он предлолагает собрать пятьдесят тысяч Киргизов на линии проектированнаго канала, снабдить их всеми орудиями и провизией и таким образом закончить работы в один сезон. Киргизы, с своей стороны, вполне оценивают важность предприятия, которое может сделать их собственниками богатой, орошеной страны; они с восторгом приветствуют работы. Раз практичность этого плана будет доказана на деле, нет сомнения что многия части Центральной Азии, представляющия теперь безплодную пустыню, сделаются странами с такою же богатою почвою и произведениями как Хива и Бухара.

Сев опять на лошадей после двухчасовой остановки, и следуя все тою же речною долиной, мы через полчаса встре­тили двух русских солдат. Форт был неподалеку. Мы пришпорили коней и выехав из маленькой чащи саксаулов увидали, в близком от себя разстоянии, на су­хой, безплодной плоскости, земляные валы, пред которыми собрались группой русские солдаты и офицеры, следя за нашим приближением.

<<<НАЗАД          В ОГЛАВЛЕНИЕ         ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ>>>

Материал предоставлен автором журнала Антикварная англофобия
liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня  

© 2006-2009. Права на сайт принадлежат kungrad.com.
При использовании материалов с сайта ссылка на источник обязательна.
Администратор