Кунград

На сайте:

История › Хивинский поход › Поход в Хиву (Кавказских отрядов). 1873. Степь и оазис. › Южная окрестность Кунграда. - Генерал Веревкин и Оренбургский отряд.

Поход в Хиву (Кавказских отрядов). 1873. Степь и оазис.


[162] XVIII.

Южная окрестность Кунграда. — Генерал Веревкин и Оренбургский отряд. — Ночлег на Огузе и „финал" степнаго похода.

Вечером, 13-го мая. Бивуак у Огуза.

Южныя окрестности Кунграда представляют на первых верстах от города ту же богатую картину прекрасно возделанных полей, садов, огородов и то же обилие растительности и оросительных канав, пересекающих почву по всем направлениям. Разница была лишь в том, что здесь попадались еще рисовыя поля, казавшияся сплошными болотами, да разбросанные по сторонам дороги кишлаки (Зимовники.), почти ничем не отличавшиеся от дома кунградскаго бека. Но вскоре обстановка изменилась: дорога со свежими следами Оренбуржцев выбежала на голую, необитаемую равнину, на которой встречались только колючка, гребенщик, кусты саксаула и, весьма часто, развалины глиняных укреплений, возведенных во время междоусобных войн.

[163] Мне разсказывали, что войны между отдельными племенами возникают здесь весьма часто и, раз вспыхнув, продолжаются упорно и с большим ожесточением. Так, последняя война между двумя значительнейшими племенами ханства,—Иомутами и Чоудурами, — возникла из-за какого-то канала, длилась двадцать шесть лет и прекратилась только при нынешнем Мадраим-хане. Эти и другия племена весьма часто воюют и с самим ханом: лет пятнадцать тому назад только-что окончилась борьба между Хивой и владетелем Кунграда Пана-ханом, как Кунградцы провозгласили своим главой Иомута Ата-Мурада и под его начальством вступили в новую ожесточенную борьбу за свою независимось... Эта последняя война окончилась новым торжеством Хивинскаго хана, войска котораго взяли и разрушили Кунград, а Ата-Мурад-хан, после долгих скитаний по степям, бежал к нам в Красноводск и теперь, говорят, идет на Хиву вместе с отрядом полковника Маркозова…

Было около 10 часов вечера, когда, утомленные и разбитые, мы наткнулись в темноте на пикет Оренбургских казаков и завидели вдали массу огней, раскинутых на извилистом берегу Огуза, одного из притоков Аму-Дарьи. То был стан Оренбургскаго отряда. Чуть не детский восторг охватил нас при виде этих огней, как будто через несколько минут нас ждали там горячия обятия дорогих, близких сердцу людей…

[164] Переодевшись в мундиры, мы направились к бивуачным огням. Оренбуржцы еще не спали и их лагерный шум как-бы возрастал по мере нашего приближения. Казаки наши затянули хором громкую песню, конно-иррегулярцы пустили в ход свою неистовую зурну; и с этим шумом мы вступили в странный, повидимому, лагерь, в котором не было ни одной палатки: это был целый, своеобразный город темных войлочных кибиток, из которых мгновенно высыпал весь народ на необычайное для него зрелище. Несметныя, казалось, полчища верблюдов наполняли все пространство между кибитками и ярко пылавшими кострами, и всполошились от диких звуков нашей зурны… В этой обстановке мы пробрались в средину лагеря, остановились и слезли с коней.

Через минуту мы были в обширной, белой кибитке, в которой могли бы свободно уместиться, по крайней мере, сорок человек; складные кровать, стол и несколько табуретов составляли ея убранство. При нашем входе из-за стола приподнялся маленькаго роста, одетый в серое пальто, плотный и бодрый старик, с быстрыми живыми глазами и с закрученными кверху седыми усами, генерал-лейтенант Веревкин... Наш добрый Л. казался сильно взволнованным: для него наступила торжественная минута блистательнаго исполнения поставленной ему задачи—соединения с Оренбуржцами. Он подошел к генералу, прерывающимся голосом отрапортовал [165] о благополучном прибытии и затем представил нас. Генерал пожал всем руки и пригласил сесть…

— Ну, как вы прошли, полковник? начал генерал.

— Благополучно, ваше превосходительство, и все господа офицеры… весьма усердно…

— Словом, благополучно?

— Благополучно, ваше превосходительство.

— И отлично-с!.. Что и нужно было…

Последовало еще несколько незначащих вопросов и ответов, которые почти не коснулись нашего похода и перенесенных трудов… Было видно, что генерал не из особенно разговорчивых, но тем не менее впечатление, которое он произвел на нас, было совершенно в его пользу. До своего назначения военным губернатором Уральской области и наказным атаманом Уральскаго войска, Веревкин служил много лет в артиллерии на Кавказе, и вдоль и поперек исходил весь Туркестанский край. И степи, и Среднюю Азию с ея населением, он, говорят, знает как свои пять пальцев; следовательно, он знал прекрасно и те труды, которые должны были выпасть на нашу долю, а в таком случае едва ли не был прав, не считая нужным особенно распространяться об этом предмете с усталыми людьми, которым после семнадцати часов, проведенных на седле, совсем не до оффициальных разговоров…

— Ну, господа, закончил генерал, — идите и [166] отдохните. Вы сделали сегодня два большие перехода и, конечно, устали… Очень рад, что познакомился… Будет время, наговоримся…

Мы вышли.

Возле кибитки генерала теперь толпились офицеры его штаба. Они обступили нас с самыми любезными предложениями и разобрали всех по своим кибиткам. «Ананас», князь Меликов, я и еще несколько человек попали к одному из адъютантов генерала Крыжановскаго, обстановка котораго в просторной кибитке не оставляла желать ничего лучшаго в походе. На столе вскоре появились спасительный чай, закуска, шампанское... и пошли безконечные распросы с обеих сторон…

Оренбургский отряд состоит из восьми рот, восьми сотен и десяти орудий. Снабжение его больше чем роскошное: продовольствие в изобилии, правильно организованный штаб, прекрасный лазарет с санитарными каретами, с носилками, с запасами общества «Краснаго Креста», при особом уполномоченном; сосуды для воды, переносные колодцы, войлочныя кибитки на каждые двенадцать человек отряда, масса маркитантов и испытанные проводники при каждой части; наконец, тарантасы или телеги у каждаго офицера, и четыре тысячи верблюдов для поднятия тяжестей... Это все такия вещи, которыя нам и не снились, которыя при опытном начальнике могут уподобить всякий степной поход веселой комфортабельной прогулке... А наш отряд?! Сухари впроголодь, [167] винтовка, полный хор музыки и молодецкий дух в изобилии.

К полуночи все смолкло в оренбургском лагере. Огни погасли и лунный свет едва пробивался сквозь сырую мглу, охватившую равнину Огуза. Было холодно. Поблагодарив хозяина за любезный прием, мы перешли в отведенную нам кибитку, улеглись на сене и укрылись чьими-то огромными тулупами…

Сегодня утром я проснулся от необыкновеннаго шума: слышались команды, гремели бубенчики и колокольчики будто на свадебном поезде богатаго деревенскаго парня, и по временам доносились с разных сторон дружные ответы солдат на приветствия командиров... Было сыро, не хотелось подыматься и я продолжал лежать в полудремоте, высунув одну лишь голову из-под теплаго тулупа... В кибитку вошел здоровый урядник с малиновыми погонами на рубашке и такими же лампасами на синих шароварах, Уралец.

— Ваше благородие! гаркнул он вдруг, наклонившись над самым ухом «Ананаса», который лежал с краю и спал еще. — Позвольте снять джеламейку!..

«Ананасу» послышалась «тревога!», он вскочил как ужаленный.

— Что?

— Джеламейку надоть бы вьючить, повторил урядник,—прочие уже поперли...

[168]— Какого Джаламека?.. Ты, братец, должно, ошибся; здесь кавказские офицеры спят.

— Да эта нашей сотни, только на ночь взяли у нас, настаивал Уралец, указывая на кибитку и как бы недоумевая пред непонятливостью Кавказца.

— Кибитку, что ли, тебе?...

— Кибитка, ваше благородие, та турхменская, большая, как у наших господ, объяснил урядник,—а эта махонькая, киргизская, у нас джеламейкой прозывается...

— Да снимай себе... проговорил «Ананас», снова зарываясь под тулуп.

— Снимай, ребята! скомандовал урядник, выходя из своей «джеламейки».

Через минуту наше жилище уже было сложено на лежавшаго вблизи верблюда и нам при свете высоко поднявшагося солнца представилась живая картина Оренбургскаго отряда:

Часть кавалерии с орудиями уже скрылась из виду, другая только что садилась, чтоб идти в арриергарде и была бы чрезвычайно эффектна в своих цветных рубашках посотенно, если бы не целый лес тяжелых и безполезных пик. Но, казалось, не было конца извивавшейся по пыльной дороге длинной веренице верблюдов и повозок всевозможных названий!. В этом безконечном транспорте только кое-где виднелись белые ряды солдат  с блестящими на солнце штыками, и, благодаря этому, общая картина Оренбургскаго отряда напоминала шествие [169] под военным прикрытием странной смеси огромнаго обоза с огромным караваном.

Мы со своими двумя сотнями и с одним маркитантом, пожелавшим присоединиться к нам, остались здесь на месте ночлега в ожидании остальных частей нашего отряда, которыя и прибыли сегодня вечером. Завтра пойдем опять догонять Оренбуржцев, но уже с целым отрядом.

Я уже оканчивал это письмо, когда зашел ко мне на огонек один из знакомых офицеров только что прибывшей колонны подполковника П.

— Скажите, обратился я к нему, между прочим,—куда вы делись с Ербасана? Мы вас так и не дождались на Кара-Гумбете...

— Видите ли, мы, оказывается, взяли далеко вправо от дороги и поэтому, миновав колодцы Уч-Кудук, очутились Бог знает в каком положении!.. Представьте себе: голая степь, пекло в 42, запас воды израсходован до последней капли; колодцы, по мнению проводников, оставлены позади и в стороне почти на целый переход, а люди еле плетутся, потому что ноги пришли в такое состояние, что страшно посмотреть, когда кто-либо из них снимет обувь! Что тут делать?.. Не идти же назад, когда приказано спешить до последней возможности?.. Мы решились пробиться, так сказать, к Айбугиру и пошли. Бедные солдаты, чего только они не выносят безропотно... покорно в такой степени, что как посмотришь иной раз, просто слезы навертываются!. «Что, [170] брат, спросишь, устал?»—«Что ж делать, ваше благородие, надо идти... да жаль, водички нету...» оботрет рукавом мокрое от пота лицо, положит ружье на другое плечо и дальше... Ну, вышли мы наконец к Айбугиру у спуска Чебын, верст, говорят, на тридцать южне Кара-Гумбета. Тут кстати дождь пошел, и бедняжки сразу точно забыли вс свои муки. Нужно вам заметить, что наш П. прекрасный человек, но имеет чрезвычайную слабость к речам, с которыми ежедневно обращается к солдатам. Бывало, после каждаго перехода держит под ружьем лишних десять, пятнадцать минут и без того утомленных людей, прежде чем наговорится в волю о разных Сципионах Африканских... Но как же оставить без речи торжественный день окончания степного похода?.. «Пейте, пейте, братцы! закончил он свое обращение к солдатам, указывая вокруг на лужайки дождевой воды.—Само Провидение послало нам эту воду в награду за наши труды и лишения!» И подполковник припал к луже, стоявшей на фланге баталиона.

[171] XIX.

Соединение отрядов. — Кият-Ярган и дальнийший путь.— Ночной плен и утренний смотр. — Войска Инака, камыши и неприятельский лагерь. — Восточная красавица.— Встреча с Хивинцами и первое дело. — Окрестности Ходжали и состояние местной агрикультуры. — Ходжалинская депутация, сдача города и кавказский вечер.

16 мая. Лагерь под Ходжали.

Оренбуржцы были впереди нас на целый переход и 14-го числа должны были отойти еще далее, до урочища Карабайли. Для того, чтобы настигнуть удаляющийся отряд генерала Веревкина, Кавказцам оставалось одно средство: пройти в один день оба перехода, составлявшие в сложности более пятидесяти верст. Для нашей кавалерии, простоявшей сутки на прекрасном корму у Огуза, подобное движение не могло представить никаких затруднений, но этого далеко нельзя было сказать об изнуренной пехоте, которая шла форсированным маршем безостановочно с самаго Алана. Однако решиться было тем более необходимо, что 15-го числа, говорили, генерал будет [172] штурмовать Ходжали. В виду этого, с разсветом 14 мая отряд наш поднялся с Огуза и пошел одною общею колонной.

Пространство от Огуза до урочища Карабайли не представляет ничего интереснаго, за исключением разве одного канала Кият-Яргана, встрчающагося на половине дороги. Местность эта никем не населена и потому на ней нет ни одной постройки, ни клочка обработанной земли, и до самаго канала такая же равнина, местами с высоким кустарником, какая тянулась южнее Кунграда.

Широкий Кият-Ярган, с извилистыми, неправильными берегами в уровень с водой и с островками, образовавшимися от наносов, походит больше на реку, чем на канал, и его можно бы принять за один из истоков Аму-Дарьи, если бы не название, означающее «Кият—провел».

Моста не было на канале и потому переправа отряда потребовала около двух часов времени. Казаки подсаживали пехотинцев к себе на лошадь, перевозили на тот берег и опять возвращались за новыми пассажирами... Но, к счастию, канал оказался не особенно глубоким, и большинство солдат, не ожидая казачьей помощи, облачилось в костюмы прародителей и пошло в брод, неся в поднятых руеках ружье и платье...

За каналом кустарник становится выше и местами переходит в густой лес с небольшими прогалинами; извилистая и пыльная дорога прорезывает [173] эту чащу, как широкая просека, и не доходя двух-трех верст до урочища Карабайли, сразу выбегает на открытую равнину, упирающуюся в Аму-Дарью.

Эту вторую половину дороги люди, как и нужно было ожидать, шли с большим трудом, растягивались на несколько верст, отставали и вызывали неоднократныя остановки...

Стемнело. Густой лес стоял по обеим сторонам дороги, точно сплошныя черныя стены, и не позволял и думать о боковых разъездах; между тем местность благоприятствовала всевозможным засадам. На только что проходивший пред нами арриергард Оренбургскаго отряда было сделано небольшое нападение, и на одной прогалине мы наткнулись на труп Туркмена и убитую лошадь, валявшиеся, как последствия этой неудачной попытки... Если Хивинцы, как говорят, и не трусы, то во всяком случае, надо полагать, что у них нет военной сметки для надлежащей оценки благоприятных местных условий: что бы только наделали тут даже две-три сотни смелых и ловких горцев!..

Было уже поздно. Мы продрогли от ночной сырости и соскучились от медленнаго движения. Кто-то предложил поехать вперед, чтоб поужинать у оренбургскаго маркитанта. Предложение было принято, и человек десять офицеров, в том числе и я, отделились от отряда и понеслись вперед. Спустя час, мы наткнулись на оренбургские аванпосты, а вскоре прибыли и в лагерь. Все уже спало здесь. Только [174] кое-где виднелись при лунном свете медленно расхаживавшия фигуры часовых, да у штабных кибиток пробивались еще огоньки и слышался легкий говор...

После веселаго часа, проведеннаго в кибитке маркитанта, мы снова вскочили на коней и пустились в карьер через спящий лагерь на встречу к своему отряду... Сопровождавших нас Лезгин, благодаря их папахам, часовые приняли за Туркмен: один за другим грянули два выстрела и одна из пуль провизжала пред самым носом «Ананаса»...

Лагерь всполошился. Некоторые офицеры выскочили из кибиток. Горнист взял уже первыя ноты тревоги, но кто-то остановил его...

— Господа, потише!.., шагом! шагом!.. Вас перестреляют всех! послышался за нами голос полковника Саранчова, начальника штаба Оренбургскаго отряда.

— Шагом! шагом!. повторяли Тере-А. и подполковник Скобелев.

Но мы неслись... пока не наткнулись на краю лагеря на фронт дежурной сотни и не очутились в плену у ея командира князя Имеретинскаго. Не будь сотни, мы бы неминуемо влетели в огромный ров с водой, проходивший в двух шагах за ея спиной... Князь дал нам казаков, которые проводили нас до нашего отряда, только-что расположившагося несколько в стороне от Оренбуржцев.

Причиной этой проделки, конечно, был [175] маркитант... но только благодаря счастливому случаю она окончилась без плачевных последствий.

На другой день рано утром отряд наш, состоявший к этому времени из девяти рот, двух орудий и трех сотен с ракетною командой, построился в каре на месте своего ночлега. За ночь люди обчистились и теперь выглядели так, как будто только-что вышли на парад прямо из своих казарм; да и мы, офицеры, нарядились в этот день особенно тщательно, чтобы не удариться в грязь пред Оренбуржцами, и просто блистали белизной своего костюма... Генерал Веревкин, в сопровождении огромной свиты, в которой галопировали между офицерами и разные почетные Киргизы и Туркмены, проехал по фронту наших войск, поздоровался и благодарил каждую часть за молодецкий поход...

Еще, говорят, накануне было получено известие о том, что хивинския войска, высланныя против нас под начальством Инака, дяди хана, уже дней двадцать тому назад сосредоточены в укрепленном лагере, верстах в пятнадцати впереди Ходжали, и намерены защищать этот город. Численность их определяли в 8.900 человек при четырех орудиях: собственно Хивинцев 1.000 человек пехоты с важным сановником ханства, Мехтер Медреимом, во главе; все остальное—конница, в которой Узбеков и Иомутов по пятисот, Кипчак-Мангитов, Илалы и Алели по триста и, наконец, шесть тысяч Каракалпаков.

[176] Вследствие этого известия, наши соединенные отряды, составившие силу в семнадцать рот, десять орудий и одиннадцать сотен с ракетного и саперною командами, тотчас после объезда генерала тронулись с места двумя колоннами по направлению к Ходажали: левую колонну составили Оренбуржцы, которые направились по дороге, а на полверсты правее и на одной высоте с ними пошли Кавказцы. Верблюды и тяжести отряда двигались в общей массе позади колонн под небольшим прикрытием пехоты.

С час мы подвигались в таком порядке без особых препятствий, но затем густые камыши, перемешанные с колючим кустарником и покрывающие в этом месте весь левый берег Аму, начали сильно затруднять движение нашей Кавказской колонны. Камыш становился все выше и выше, в нем скрылись сначала штыки солдат, затем всадники, наконец и их значки, и движение головных сотен обозначалось целыми рядами камыша, с треском валившагося под напором массы лошадей. Движение в этой обстановка из самых неприятных и утомительных: лошади и люди вязнут, сучья поминутно хлещут по лицу, и вы на каждом шагу рискуете остаться без глаз или оставить без них свою лошадь. Колонна наша подвигалась все тише и тише, пока не дошла до непроходимой чащи, пред которою принуждена была свернуть на дорогу и очутиться в тылу у Оренбуржцев.

Вероятно, мы нарушили покой не одного из [177] страшных обитателей этих камышевых чащ, полосатых тигров, если только справедливы разсказы Туркмен о том, что их здесь великое множество...

Проехав верст десять, мы наткнулись на укрепеленный лагерь Хивинцев, о котором я говорил выше. Обширное пространство, обнесенное земляным окопом, было покрыто маленькими шалашами и многочисленными кучками еще горячей золы: это было все. Тех, кого нам нужно, не было опять!.. Неприятель покинул свой лагерь и бежал пред самым нашим приходом. Общее разочарование было самое полное, и среди нетерпеливой молодежи слышались фразы в роде того, что Хивинцы не больше, как недосягаемый призрак...

Несколько далее хивинскаго лагеря, сквозь густую сеть высоких стеблей и перепутанных листьев камыша, вдруг засверкала поверхность точно стоячей воды, облитой солнцем; вслед затем дорога вышла на самый берег, и нам в полном своем блеске представилась средне-азиатская красавица Аму-Дарья!.. С самаго Кунграда мы двигались все время почти по прибрежью этой реки, но она, как стыдливая невеста своей родины, таилась от глаз наших и только теперь первый раз сняла пред нами свое таинственное растительное покрывало: и в самом деле она была красавица!.. Широкою, в добрую версту, серебряною лентой, как сплошную массу сверкающих звезд, несла она молча без единаго плеска свои мутныя воды, залитыя палящим солнцем. Было что-то [178] приковывающее в этом спокойном величии многоводной реки! Только после нескольких минут безмолвнаго созерцания я вспомнил томившую меня жажду, слез с коня и, наклонившись над берегом, сделал несколько жадных глотков аму-дарьинской воды: последовало некоторое разочарование... «Только любоваться бы тобой и никогда не прикасаться!» невольно подумал я: так тепла, илиста и вообще грязна была эта восточная красавица, окрещенная даже арабскиии писателями Джейхуном или грязною рекой...

Безжизненный противоположный берег тянулся узкою, песчаною полосой, слегка подернутый зеленью. Он казался колеблющимся от сильных испарений, дрожавших над рекой и местами блистал на солнце золотистым отливом...

Прямо против нас виднелись на том берегу силуэты множества кибиток и шалашей, и между ними при нашем появлении засуетились пешие и конные люди. «Неприятель!» подумали мы... Три конныя орудия немедленно снялись с передков и направили туда свои жерла... но в то же время несколько человек бросились с того берега в воду, достигли вплавь до ближайших отмелей, остановились и начали кричать, что здесь кочевья мирных Каракалпаков. Колонны оставили их в покое и тронулись далее, но арриергард, не зная в чем дело, пустил в них несколько десятков пуль и получил за это приличный нагоняй...

[179] Около часа дорога тянулась по открытому берегу и затем опять повернула в камыши. Здесь авангард наш снова увидал людей, но на этот раз прямо против себя: по дороге галопировали, удаляясь от нас, отдельные всадники, а по сторонам в камышах целыми сотнями мелькали черныя туркменския шапки. Наконец-то неприятель!

Несколько сотен, бывших во главе обеих колонн, развернулись и пошли рысью. Остальныя войска прибавили шаг. Оренбургские и Уральские казаки, по приказанию своего начальника полковника Леонтьева, бросили при этом в Аму-Дарью все свои пики, служившия только совершенно безполезным бременем...

Неприятельские всадники несколько раз исчезали в камышах при нашем приближении и, выростая снова в большем числе, разсыпались во все стороны, или останавливались при замедлении нашего хода. Пехота обеих колонн выбивалась из сил, но не могла подойти даже на дальний выстрел... Но вот камыш стал мельче, сотни ринулись в атаку; Хивинцы с неимоверною быстротой отхлынули назад и невозможно было и думать, чтобы догнать их свежих, прекрасных коней... Сотни остановились и открыли огонь. Со страшным шипением полетела первая наша ракета, взвилась над камышами, резнула спокойную гладь блиставшей за ними реки и скрылась... за нею другая... еще и еще ракета. В толпе неприятеля, там и сям, мелькнули клубки дыма ответных выстрелов, но их пули и не приблизились к нам...

[180] Сорвавшаяся в это время лошадь нашего ракетенаго офицера помчалась по направлению к неприятелю. Несколько Хивинцев бросились ловить ее, но прежде чем схватили, наша кавалерия уже снова неслась на неприятеля и на этот раз еще более безуспешно, благодаря изрытой кочковатой местности, едва позволявшей двигаться даже шагом, несколько лошадей вместе с седоками свалились в глубокия ямы прежде чем успели остановить сотни, а Хивинцы счастливо завладели конем нашего офицера и один из них дерзко пересел на нее на наших глазах.

Эти безполезныя атаки повторялись еще несколько раз, пока мы не вышли на открытую поляну. Здесь огромныя толпы неприятеля повидимому решились сразиться, — оне огласили воздух неистовыми криками «аламан! аламан!» (Воины! воины!) охватили в разсыпную наши фланги, спустились к центру и остановились. Три наши конныя орудия быстро вылетели вперед и снялись с передков.

— Первое! послышался звонкий голос лихаго командира конной батареи, есаула Горячева.

Грянул выстрел. Как отдаленные раскаты грома загрохотало эхо над молчаливою рекой... Граната угодила в самую гущу неприятельских всадников; раздался треск и Хивинцы шарахнулись во все стороны, как осколки самого снаряда...

Еще несколько выстрелов, и из-за обоих [181] флангов батареи внезапно вынеслись казаки, сверкая в облаках пыли обнаженными шашками, и устремились на неприятеля... Хивинцы как бы выжидали с минуту; казалось, вот сойдутся и закипит рукопашная... Но нет, не выдержали и на этот раз халатники!.. Их тысячныя толпы повернули пред нашими четырьмя сотнями и через несколько минут совершенно скрылись из виду...

Уже в Ходжали нам разсказывали, что в этот день Хивинцы три раза собирались на отчаянную атаку, но каждый раз в самую решительную минуту «не хватало пороху»...

Видя безполезность дальнейшей погони, генерал Веревкин приказал ударить отбой и прекратил преследование. Казаки и конно-иррегулярцы, в безсильной злобе на неприятеля, с которым так жаждали сразиться в этот день, остановились в виду ходжалинских садов и слезли со своих измученных коней; к ним стянулись остальныя части, отряда и последовал общий привал...

Через два часа отряды двинулись в прежнем боевом порядке Оренбуржцам снова выпала дорога, ведущая прямо к северным воротам ходжалинской ограды; они безпрепятственно двинулись вперед, и вскоре мы видели только пыль от них, извивавшуюся среди яркой зелени ходжалинских садов и посевов. Кавказцы взяли, попрежнему, на полверсты вправо и очутились сразу пред целым лабиринтом препятствий: сады, огороды и всевозможные посевы, [182] испещренные густою сетью каналов, арыков, глиняных стенок, земляных насыпей и живой, колючей изгороди, сплошь покрывали все пространство, лежавшее пред нами. В этой обстановка пехота наша едва подвигалась вперед, и поэтому бывшая во главе кавалерия отделилась от колонны и скрылась за густою рощей, правее нашего общаго направления...

На одной поляне я получил приказание догнать кавалерию и остановить ее до присоединения пехоты. Тут я разскажу мои собственныя приключения при исполнении этого приказания для того, чтобы дать вам некоторое понятие о ближайших окрестностях Ходжали, о хивинской агрикультуре и, между прочим, о тех преградах, которыя лежали на пути Кавказскаго отряда...

Местность, конечно, была совершенно незнакомая, дороги не было; карта не могла служить пособием, ибо на ней Ходжали обозначены обыкновенным, небольшим кружком, безо всяких топографических подробностей, и, как я уже говорил, кавалерия скрылась из виду. При таких условиях мне ничего более не оставалось как взять прямое направление к упомянутой роще и скакать...

Через несколько секунд я наткнулся на арык, аршина в два ширины: шпоры—и я за арыком, на прекрасной поляне люцерны, усеянной фиолетово-голубыми цветами. Перескочив снова через невысокий глиняный парапет, окаймлявший поляну с противоположной стороны, я вышел на широкую, поперечную [183] дорогу, покрытую слоем тончайшей пыли, до которой достаточно было прикоснуться ногой, чтобы поднять вокруг себя целое облако; рядом тянулся и канал мутной, почти стоячей воды, с крутыми насыпями по обоим берегам и шириной около пяти-шести сажен...

Я остановился в недоумении пред этим препятствием: моста не было, а белыя рубашки наших стрелков мелькали между деревьями по ту сторону канала,—как они переправились?..Наугад, я поскакал по дороге вправо, и вскоре увидел что-то черневшее поперек канала,—то был мостик, вероятно, на низких сваях, но их нельзя было видеть, так как настилка из мелкаго хвороста лежала над самою водой и потонула еще более под тяжестью моей лошади.

Обширное и обсаженное кругом деревьями рисовое поле, с едва выглядывающими из воды ростками, лежало за мостиком как сплошное болото. Направо нельзя было ехать: два ряда молодых тополей, возвышавшихся там над двумя параллельными насыпями, показывали близкое соседство еще новаго арыка; ехать налево по берегу канала—значило удаляться от цели. Я решился персечь рисовое поле, но только что лошадь опустила в воду передния ноги—он завязли в грязи по колено и бедное животное едва выкарабкалось обратно. Делать было нечего и я понесся налево, по берегу большого канала. Миновав рисовое поле и перерезав нсколько посевов джугуры и пшеницы, я снова увидел [184] пред собой белыя рубашки солдат и сверкавшие между деревьями штыки,—то была цепь, остановившаяся пред арыком. По гребню насыпи пробегал подполковник Гродеков и, повидимому, отыскивал место, позволяющее перепрыгнуть на ту сторону...

— Что, братцы, стали? спросил я, придержав коня пред одною группой солдат.

— Да вот, ваше благородие, арык проклятый растянуля поперек... ничего с ним не поделаешь. Их мы с десяток перешли сегодня, да те все будто посходнее были...

Насыпные края арыка возвышались на целую сажень, но на взгляд они отстояли так близко друг от друга, что, казалось, можно и перепрыгнуть на тот берег.

— Как «ничего не поделаешь»?..

Говоря это, я уже соскочил с лошади и подбежал к арыку. Ширина его, как я увидел теперь, могла быть несколько более одной сажени, но размышляиь было некогда, и я сделал прыжок... Едва ноги мои ударились о противоположную насыпь, она с шумом обвалилась; я полетел в арык и мгновенно окунулся в его мутной, расплескавшейся воде... Вынырнуть из воды, ухватиться за корни чинара, висевшие над моею головой, и выбраться из арыка при помощи солдатских ружей, было делом одной минуты, но, воображаю, как я был хорош в это время в своем белом кителе!.. Тогда, конечно, я об этом не думал,—мне только [185] мерещилась ускользающая кавалерия, я снова вскочил на лошадь и полетел искать счастия в новом месте.

Не прошло и трех минут, как два канала, встречающиеся под прямым углом, загородили мне дорогу: один имел около шести сажен ширины; другой вытекал из перваго, был гораздо уже и лежал на моем пути. Что мне делать?.. Вернуться назад к мостику пред рисовым полем значило потерять слишком много времени... «Авось не глубок», подумал я, и, вскочив на береговую насыпь, подобрал лошадь и начал понукать ее шпорами; она только вздрагивала от боли, но наконец медленно, как бы ощупью, спустилась с крутой насыпи. Передния копыта погрузились в арык. Лошадь вытянула шею и обнюхивала почти стоячую воду. Но вот, она увидала там свое отражение,—фыркнула и шарахнулась было назад, но копыта быстро скользнули вниз по мокрой глине. Еще мгновение—и мы оба, как обвалившаяся глыба скалы, рухнули и погрузились в воду...

К счастью, я не попал под лошадь и быстро вынырнул. Широкие водяные круги, разбегаясь по поверхности взбаломученнаго арыка, один за другим плескались о противоположный берег и туда же, кряхтя и как бы судорожно потряхивая красивою головой, плыл мой конь с распущенным по воде хвостом. Я вцепился за этот хвост и, после долгой возни, мы оба наконец выбрались на сушу...

Конь мой казался пегим от массы прилипшей к нему желтой глины; он дрожал, вода с него [186] струилась. Я должно быть тоже походил на какую-нибудь глыбу земли под проливным дождем, еле дышал от усталости и в душе энергически проклинал и Хивинцев, и в особенности их ирригационную систему безо всяких средств для переправы. Выжав наскоро прилипшую к голове фуражку, я взобрался на мокрое седло и снова погнал свою измученную лошадь...

Перескакивая через мелкия оросительныя канавы, я несся теперь как бы по цветным коврам богатой растительности, удивляясь все более и более разнообразию и тщательной обработке ходжалинских полей. Чего только тут не было!.. Направо и налево, то и дело мелькали то нивы высокой, уже пожелтевшей пшеницы, то поля проса и чечевицы, и наконец под самым городом—цветущия группы фруктовых деревьев, плантации хлопчатника, табаку и правильныя зеленющия грядки со всевозможными овощами. На всем пространстве пред глазами не было ни одной пяди необработанной земли!..

В этой обстановке я проскакал около версты и, поднявшись на небольшой бугор, сразу увидел пред собой всю нашу кавалерию. Она вышла сюда, сделав огромное обходное движение по указанию проводников, и теперь, спешившись на небольшой поляне, спокойно ждала прибытия остальнаго отряда. Таким образом все мои труды и купанья оказались совершенно безполезными и я с досадой слез с измученнаго, запыхавшагося коня.

[187] Впереди нас, на разстоянии ружейнаго выстрела, лежал Ходжали. Но его глиняныя стены, прорезаненыя бойницами, скрывались за деревьями и выглядывали безмолвно только местами, как будто несчастныя прогалины среди зелени. Не было видно ни одной души, не раздавался ни один выстрел, как будто город был брошен подобно Кунграду.

С бугра мы наблюдали некоторое время за движением нашего отряда и видели как густыя облака пыли, удаляясь от нас, медленно тянулись к северным воротам города. Было ясно, что препятствия, лежавшия по первоначальному направлению Кавказцев, принудили их свернуть на дорогу и идти в тылу за Оренбуржцами... Мы сели на коней и рысью пошли вдоль городской ограды, наперерез своему отряду.

Оказалось, что в полуверсте от города генерала Веревкина встретила ходжалинская депутация из нескольких десятков почетных стариков, с изъявлением своей покорности и с просьбой о пощаде. С этою депутацией во главе, отряды и вступили в город.

Кавалерия подошла к воротам, когда главныя наши силы уже дефилировали по узким улицам Ходжали. Крайняя, довольно широкая улица, на которую мы вышли, проходила между городским валом и глиняными мазанками с наглухо запертыми воротами; она была буквально запружена повозками и и верблюдами оренбургскаго обоза, наперерыв стремившимися вперед среди шума, давки и целых [188] облаков поднятой пыли. С трудом пробравшись по этой улице и не встретив ни одного туземца, я переправился по мосту через широкий городской канал и, выйдя за город, догнал отряды, которые уже располагались в многочисленных садах по обеим сторонам дороги...

День закончился кавказским вечером, на который мы пригласили оренбургских офицеров. В саду на разостланных бурках расположились приглашенные и хозяева, а вокруг, при свете гигантских костров, попеременно гремели музыка, песни и зурна и отхватывалась удалая лезгинка... После веселаго ужина, с музыкой и песнями, мы проводили своих гостей до их кибиток.

[189] XX.

Поездка в Ходжали. — Базар и туземная мельница. — Гробница ходжалинскаго святого и необыкновенное кладбище. — Мечеть и медресе. — Священный город и его привилегии. — Дневки и сношения с жителями

Вечером, 17 мая. Ходжали.

Стоим уже второй день в ходжалинских садах. Пользуясь этим, постараюсь познакомить вас как с городом, так и с исключительным положением его населения.

Наш кавказский лагерь примыкает к главному ходжалинскому каналу, который имеет здесь вид глубокаго, извилистаго оврага, около десяти сажен ширины. Стофутовые вязы тянутся шпалерами по обеим его сторонам, а фруктовыя деревья и роскошные карагачи, нависшие с берегов высоким зеленеющим сводом, превосходно осеняют зеркальную поверхность почти неподвижной воды. Лучешаго места для купанья трудно и придумать. Все кому нечего делать, проводят у этого канала вот уже второй день: варят, стирают первый раз за [190] весь поход черезчур уже загрязнившияся белье и платье и сами полощутся в воде чуть не поминутно, так как ослепительно-яркое солнце жжет нестерпимо...

Выкупавшись в этом канале, я сел на лошадь и поехал осматривать Ходжали. Духота обуяла меня сразу, как только я выехал из сада на дорогу. В воздухе было необыкновенно тихо: ни один листок не шевелился на деревьях. Желтая, раскалившаяся пыль медленно носилась над дорогой, по которой сновали наши солдаты и казаки, Проносились конные офицеры и изредка, с джугурой на продажу, тянулась в лагерь скрипучая туземная арба, запряженная небольшим, но породистым конем, в сопровожедении группы загорелых Ходжалинцев. Последние... в своих полосатых халатах и огромных бараньих шапках, останавливались рядком при виде офицеров, молча отвешивали глубокий поклон со скрещенными на груди руками и, шлепая своими неуклюжими, желтыми сапогами, скрывались через несколько шагов в целых облаках пыли... Чрез глиняныя стенки, по обеим сторонам дороги, виднелись разбросанныя в садах кибитки, группы дремавших верблюдов, и в коновязях полусонныя лошади, едва оправившияся от безполезной гонки за трусливыми войсками Инака...

Свернув за мостом налево, я подвигался некоторое время по берегу канала, а затем, проехав две-три тесныя, безлюдныя улицы, застроенныя [191] одно-этажными глиняными саклями, очутился на базаре, почти в центре города. «Интересно побывать на базаре; здесь сосредоточивается вся жизнь среднеазиатских городов», говорили мне еще в лагере и я надеялся увидеть что-нибудь в роде площади, застроенной лавками. Не тут-то было... Ходжалинский базар, —та же тесная улица, в которой не разъехались бы две арбы, но крытая плоскою кровлей. Задыхаясь от жара, я однако с удовольствием въехал в прохладную, густую тень этой улицы, и легкия мои сразу почувствовали сыроватый, освежающий воздух...

Улица была полна народу в самых пестрых одеждах, между которыми преобладали однако белыя рубашки наших солдат. Шум и говор доносились еще издали; особенно бойко перекрикивали мальчики, разносившие по базару пшеничныя лепешки и кислое молоко со льдом, любимый, прохладительный напиток туземцев. Лавки тянутся по обеим сторонам улицы, но они ничто иное, как широкие прорезы в стенах, обвешанные и заваленные до крайности пестрым, разнообразным товаром. Чаще других встречались фруктовыя лавки с сушеными плодами, со свежими вишнями и абрикосами; преобладающей товар остальных лавок—туземные халаты, огромные сапоги из верблюжьей кожи, конский убор, посуда, табак, кирпичный чай и т. п. Не было ничего ни изящнаго, ни ценнаго, так как все порядочное, говорят, припрятано из боязни грабежа. Многия лавки, [192] в самом деле, были заперты, а в открытых жалко было смотреть на трусливо озиравшияся фигуры торговцев, сидевших посреди своего товара...

— Должно быть, тоже за достопримечательностями города?.. Ну, что, много видели? обратился ко мне в конце базара один из знакомых офицеров.

— Покамест, ровно ничего.

— Мельницу видели?..

— И мельницы не видел.

— Ах, батюшка, непременно надо посмотреть. Просто умора, я вам скажу!.. Вот видите, отсюда третья дверь направо? Она там, зайдите...

Подъехал я к этой двери направо, слез с коня и вошел в темную, сырую, но довольно просторную лавку ходжалинскаго лабазника и продавца пшеничных лепешек; она вся была заставлена мешками муки, а в одном из ея углов помещалась небольшая туземная пекарня. Чрез открытую, противоположную дверь я спустился отсюда по нескольким ступеням в соседнюю комнату, еще более темную и сырую, казавшуюся на первый взгляд каким-то сказочным подземельем. Свет едва проникал в нее из небольшаго отверстия под самым потолком, и только через несколько секунд я начал с трудом разглядывать посредине комнаты какой-то широкий, беловатый цилиндр и за ним громадную фигуру страшно исхудалаго верблюда... Прошло еще несколько минут и только тогда я увидел пред [193] собой крайне немудрую, но оригинальную, хивинскую мельницу.

На высоте одной сажени от земли деревянная воронка, в которую насыпается зерно, вставлена в каменный жернов, сидящий и вращающийся на стержне другого такого же камня; этот последний, в свою очередь, лежит на цилиндрической мазанке, которая вмещает в себе выдвижной деревянный ящик, приемник муки. Мельница приводится в движение посредством небольшаго наклоннаго шеста, который одним концом прикреплен к верхнему жернову, а другим к большой деревянной дуге, в которую впряжен верблюд с завязанными глазами. Бедное животное, обреченное на эту египетскую работу, останавливается или бежит вокруг мельницы, повинуясь крику своего хозяина из соседней комнаты...

Я проехал еще по нескольким улицам, но не встретил ни одного здания, сколько-нибудь заслуживающаго внимания. Многочисленныя мечети отличаются от обыкновенных сакель только несколько большими размерами, ни одна из них не имеет даже минарета.

Мне сказали, что при главной мечети есть гробница какого-то святого, родоначальника и патрона Ходажалинцев, и вот я пред нею: вдоль улицы тянется высокая, глиняная ограда, из-за которой слева едва выглядывает вершина кирпичнаго купола. Маленькою дверью посредине ограды я вошел в квадратный, довольно просторный внутренний двор: направо [194] расположена высокая галлерея, ведущая в главную мечеть; налево гробница, а между ними, прямо против входных дверей, могилы.

Гробница ходжалинскаго святого—высокое четырехугольное кирпичное здание, увенчанное небольшим куполом; всю его красоту составляет лицевая стена с цветными, изразцовыми украшениями, которая, подобно вертикальному щиту, заслоняет собой все здание и купол гробницы, и оканчивается широким зубчатым карнизом. Чрез маленькую дверь, медленно и как-то таинственно отворенную передо мной привратником Ходжалинцем, я увидел внутренность гробницы или, вернее, самую могилу одного из родственников Магомета. Она возвышалась на несколько футов посреди темной комнаты и сплошь была покрыта кусками парчи, шелковых и бумажных материй...

Заплатив за это удовольствие серебряную монету, принятую с глубоким поклоном хранителем священных останков, я обратил все свое возбужденное внимание на останки обыкновенных смертных, лежавших на поверхности земли, на всем протяжении между гробницей и мечетью. Представьте себе несколько плотных рядов досчатых клетушек или ящиков служащих гробами, положенных на землю и слегка засыпанных сверху землей; над этими нижними рядами, второй и третий ярусы таких же гробов...

Под влиянием времени, доски нижних рядов [195] сгнили, верхния обрушились на них, и все вместе представляют теперь груду костей, земли, тряпья, прогнившпх досок и черепов, безобразно выглядывающих из этой хаотической массы. Казалось, я вижу пред собой кладбище каких-то париев, не нашедеших себе обыкновеннаго человеческаго погребения, но мой чичероне, хранитель святой гробницы, совершенно разсеял эту догадку. Он объяснил проеисхождение такого страннаго конгломерата каким-то местным поверием, вследствие котораго каждый Ходжалинец еще при жизни добивается чести быть похороненным подле, своего святого родоначальника. Хотя это удается не каждому и составляет никоторым образом привилегию важнейших родов, однако, с течением времени, когда земля уже приняла достаточную массу покойников, пришлось хоронить сперва на поверхности ея, а затем и над могилами.

Мечеть, как я уже говорил, не представляет ничего интереснаго. Это одна высокая и обширная комната, которая может вместить несколько сот человек. Потолок упирается на несколько рядов деревянных столбов, а земляной пол покрыт цыновками. При слабом свете, проникавшем из нескольких отверстий под самым потолком, я увидел в глубине мечети десятка три белых тюрбанов и столько же согнутых спин в цветных халатах: был час молитвы правоверных.

Боковая дверь с галлереи мечети ведет в ходжалинское медресе или школу. Теперь в ней был [196] только один учитель, — подслеповатый старик в огромной чалме, бежавший из Самарканда при взятии этого города нашими войсками. Сидя на цыновке перед бухарой или камином, он подогревал себе чай при моем появлении, и увидя русский костюм сразу притворился слепым.

Вот все плоды моих скитаний по улицам Ходжали. Прибавлю к этому, что довольно значительный город обнесен с трех сторон глинобитным валом со рвом впереди, а с четвертой южной стороны омывается обширным каналом, проведенным из Аму-Дарьи. Очевидно, Хивинцы не думали оборонять и этот город, так как они не только не исправили сильныя повреждения городской ограды, но даже не напустили воды в ров, что потребовало бы весьма мало и труда, и времени. Ходжали лежит в семи верстах на запад от Аму-Дарьи и считается священным городом Хивинскаго ханства. Жители его, которых, по их собственным словам, от 8 до 9 тысяч, слывут ходжами пли сеидами, то-есть потомками Пророка, и потому не платят податей, не несут никаких повинностей и составляют нечто в роде маленькаго государства в государстве. По укоренившемуся обычаю, войска хана не имеют права даже проходить чрез этот город, и между прочим года три тому назад, когда нынешний Мадраим-хан выехал в сопровождении четырех тысяч всадников на соколиную охоту в окрестностях Ходжали, только он со своими министрами, диван-беги [197] и кушбеги, проехал по городу, а вся конница объехала его по дальним садам. Ходжалинцы разсказывают, что на их памяти этот обычай нарушен только третьяго дня Иомутами, которые, отступая пред нами после дела, не только прошли чрез священный город всею своею массой, но еще вдобавок ограбили жителей и угнали весь их скот...

Чтобы сохранить свое привилегированное положение, ходжи выдают дочерей и женятся только в среде потомков Магомета и тщательно оберегают свой город от всякаго посторонняго элемента. Несмотря на это, в Ходжали есть несколько сот и обыкновенных смертных, — потомки отпущенных или откупившихся рабов, происшедших от проданных сюда пленных Персиян. Эти последние, конечно, не пользуются привилегиями города, живут в особом квартале и ежегодно вносят в ханскую казну около тысячи рублей...

Два дня под Ходжали мы провели очень весело. В первый день генерал Веревкнн ответил на наш кавказский вечер большим, даже превосходно сервированным в Ходжали обедом, на котором явил себя чрезвычайно простым и радушным хозяином. На следующий день начальник оренбургской , кавалерии полковник Леонтьев устроил блестящий вечер. Все это не мало способствовало знакомству и установлению самых дружеских отношений между офицерами обоих отрядов.

С туземцами Ходжали мы также сошлись. Они [198] начали толпами посещать лагерь и приносить с собою все, в чем только встречали нужду солдаты и офицеры. Несколько раз появлялся с предложением услуг и местный губернатор, почтенный старик Муртаза-бей -ходжа.

Благодаря всему этому, продовольсивие нашего Кавказскаго отряда приняло наконец несколько приличную физиономию, и запасы возросли до таких почтенных размеров, что для поднятия их пришлось нанять двести ходжалинских арб.

<<<НАЗАД          В ОГЛАВЛЕНИЕ         ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ>>>

Материал предоставлен автором журнала Антикварная англофобия
liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня  

© 2006-2009. Права на сайт принадлежат kungrad.com.
При использовании материалов с сайта ссылка на источник обязательна.
Администратор