Кунград

На сайте:

История › Хивинский поход › Поход в Хиву (Кавказских отрядов). 1873. Степь и оазис. › Путь до Мангита. - Депутация Чоудуров. - Первыя известия об отряде Туркестанском.

Поход в Хиву (Кавказских отрядов). 1873. Степь и оазис.


[199] XXI.

Путь до Мангита. — Депутация Чоудуров. — Первыя известия об отряде Туркестанском и о возвращении полковника Маркозова. — Сведения о Туркменах. — Ночная тревога у Аму-Дарьи. — Киргизы с повинною. — Бент и причина осушения Айбугира. — Мангит и „черная страница".

20-го мая. Лагерь под Мангитом.

...Тростник и тростник!.. Целое тростниковое, море, девственное царство кабанов и тигров, раскинулось на левом берегу Аму-Дарьи, на разстоянии трех переходов между Ходжали и Мангитом. Он неизменно тянется по обеим сторонам дороги непроходимою чащей, то возвышаясь до тридцати футов, то снова падая как волны морския, и только на тридцатой версте от Ходжали попадается здесь первый след человека,—глубокий канал Якуб-бай-ярган пересекающий это растительное море с востока на запад... 18 мая, соединенные отряды передвинулись к этому каналу и, после переправы по небольшому мостику, расположились в камышах на ночлег.

Еще на пути к Якуб-баю нас встретила толпа [200] хивинских всадников, человек семьдесят, представители туркменскаго племени Чоудуров. Весть о безостановочном движении Русских и о занятии ими Кунграда и Ходжали разошлась уже по всему оазису, и Чоудуры поспешили выслать депутацию с изъявлением покорности, чтоб избавиться от тяжелых последствий непосильной борьбы...

При нашем приближении, депутация слезла с коней и встретила нас, по средне-азиатскому обычаю, вытянувшись в длинную линию пред лошадьми. Высокие, сухощавые и смуглые, с кавказским строением лица в общих чертах, Чоудуры казались великанами, благодаря трем некрасивым и крайне неудобным принадлежностям общаго костюма всего населения Хивинскаго оазиса, состоящаго из огромных бараньих шапок; из длинных стеганых хататов до земли, неизменно коричневых с синими полосками, широко перепоясанных белою бязью и, наконец, из высоких и неуклюжих сапог из кожи верблюда, превосходно обработанной на подобие желтой замши. Без страха, но пристально и с крайним любопытством, глядели на нас сухия точно у мумий физиономии, одетых таким образом, Чоудуров, вытянутых, жидкобородых и с маленькими, ввалившимися, но сверкающими глазами. Короткие ножи за поясами и кривыыя персидския сабли составляли их вооружение, да человек у десяти выглядывали из-за спины тульския двустволки или длинныя фитильныя ружья. Хан Чоудорский стоял отдельно, впереди [201] всех. Русая борода, шелковый халат, поверх котораго был надет еще другой из голубаго сукна и европейский револьвер за шелковым поясом, еще более отличали от остальной толпы его довольно стройную фигуру, старавшуюся выразить нечто в роде сознания собственнаго достоинства... Но что дей­ствительно поразило нас всех в этой неожиданно выросшей перед нами картнне, так это длинный ряд высоких аргамаков под разноцветными седлами, осаженных в чащу тростника из которой там и сям выглядывали прелестныя, сухия, с богатыми уздечками, головы на лоснящихся лебединых шеях, и тонкия, изящныя, словно выточенныя ноги.

Генерал Веревкин остановился пред Чоудурами и после нескольких слов, выражавших похвалу их благоразумию, предложил им ехать с собою к месту ночлега; те вскочили на лошадей и, по сво­ему обыкновению, мелким галопом разсыпались по дороге впереди генерала.

Чоудуры сообщили нам первое известие о Туркестанском отряде. По их словам, генерал Кауфман находился, несколько дней тому назад, в Уч-Уджах, по ту сторону Аму-Дарьи; к нему был послан из Хивы диван-беги или первый министр ханства, Мат-Мурад, который уже возвратился назад и почему-то будто арестован по приказанию хана. Другое известие, привезенное Чоудурами, важное и вместе с тем прискорбное, состояло в том, что отряд полковника Маркозова, шедший из [202] Красноводcка, потерпел на пути сильную катастрофу: вследествие сильных жаров и безводия, он потерял массу лошадей и верблюдов, и принужден был возвратиться назад, не дойдя колодцев Орта-кую, то есть почти с половины дороги. К этому Чоудуры прибавляли, что некоторые проводники обманывали полковника Маркозова и, между прочим, навели его отряд на отравленные колодцы, за что и поплатились своими головами...

Под вечер, когда отряды уже расположились около канала Якуб-бай, воздух сразу наполнился мелкими жужжащими мошками, точно он слетели к нам со всего тростниковаго моря... Я завел к себе Чоудурскаго хана, и за стаканом чаю старался выпытать у него возможно больше сведений о его племени. Но узнал я весьма немногое: Чоудуры, как выразился хан, «пьют воду из Клыч-Ниязбая», то есть живут по обеим сторонам этого канала, и вместе с четырьмя другими родами, Игдыр, Бурунчик, Бозачи и Абдал, составляют одно из туркменских племен, известное под именем Хесен и насчитывающее у себя от десяти до двенадцати тысяч кибиток полукочеваго населения. Чоудуры, вместе с другим, самым сильным, в сорок тысяч кибиток, Туркменским племенем Иомутов, «пьющих» из Казавата, известны как лучшие воины Хивинскаго оазиса и составляют здесь нечто в роде преторианцев. Для того, чтобы держать их в повиновении или, вернее [203] пользоваться их поддержкой, ханы Хивинские заставляют своих оcедлых, хотя и многочисленных, но изнеженных выродившихся подданных Узбеков и Сартов, живущих по каналу Палван-ата, выставлять ежегодно, безплатно, двенадцать тысяч человек для исполнения полевых работ и очистки каналов в землях Иомутов и Чоудуров...

Перечисляя, затем, Туркменския племена, кочующия по степям, окружающим Хивинский оазис, Чоудурский хан назвал мне Салыр, Сарык Арсари, Гоглен, Джемшит, Алили и Карадашли, из коих каждое подразделяется на более или менее многочисленные роды. Но самым воинственным и своевольным между всеми считают племя Текинцев, которое подразделяется на Ахал и Мерв; оно насчитывает у себя более пятидесяти тысяч кибиток и имеет сильно укрепленный город Мерв, расположенный в Текинском оазисе...

Было за полночь. Спать хотелось страшно, но назойливыя мошки не давали сомкнуть глаз. Наконец усталость превозмогла, я начал засыпать. Вдруг, точно у самых ушей, раздался треск барабана и прежде чем я удостоверился, что это не во сне, грохот учащенной дроби смешался с отрывистыми звуками сигнальных рожков и полился по всему лагерю... Тревога!...

Лагерь всполошился.

«В ружье!.. К коням!.. Марш к орудиям!.. Бегом!..» раздавались с разных сторон громкие [204] голоса, пока я торопливо одевался, но вскоре все смолкло.

Выскочив из кибитки, я прыгнул на лошадь, уже подведенную расторопным Насибом. Луна разливала бледный свет на окружающия волны камыша, застилавшия весь горизонт, но лагерь скрывался за этими волнами и я не видел, что происходило даже в двух шагах от меня...

— Что такое? раздался возле меня заспанный голос Ломакина.

— Ничего не знаю, полковник, кроме того, что «тревога».

— Поезжайте, пожалуйста, к генералу и узнайте, что такое?..

Я поскакал в камыши по направлению оренбургскаго лагеря, но через несколько секунд невозможно было двигаться даже шагом. Конь кряхтел, напирая грудью почти на сплошную стену тростника, но чаща становилась все выше и непроходимее... Куда выбраться? подумывал я, но в это время слева донесся какой-то говор... Я повернул туда и с трудом вылез наконец из этой чащи на более открытую прогалину мелкаго камыша, из котораго выглядывали в грозном молчании орудия Оренбургской конной батареи с белеющею вокруг прислугой. За ними, подобно белым стенкам, едва высовывались из камыша пехотные фронты, а еще далее послышался сильный треск и шум, показалась масса [205] казаков, шедшая рысью и остановившаяся на фланге пехоты...

Пока я доехал до кибитки генерала, все войска уже были на ногах, но тут дело разъяснилось и они разошлись... Оказалось, что несколько халатников подползли к нашему пикету, дали залп по нем и скрылись в камышах. Наши послали вдогонку несколько выстрелов, и поднялась тревога.

Утром на следующий день к генералу явились с повинною Киргизы, виновники мангышлакскаго возмущения 1870 года, скрывавшиеся до сего времени в пределах Хивинскаго ханства. Их приняли весьма любезно и, под условием добросовестной службы в настоящем походе, обещали помилование и разныя милости...

К полудню, 19 мая, мы сделали новый переход и расположились на берегу Аму-Дарьи, у урочища Ялангач-Чаганак. Дорога тянулась среди тех же камышей до самаго почти Бента. Здесь мы переправились через огромную плотину, возведенную каким-то Назар-ханом для преграждения доступа воды в старый и в свое время многоводный, а теперь совершенно сухой рукав Аму-Дарьи, Лаудан, впадавший некогда в Айбугирский залив. Как разсказывал мне Чоудурский хан, эта плотина у Бента была единственною причиной осушения Айбугира, и достаточно прорыть ее для того, чтобы снова наполнить водой тот обширный бассейн, по дну котораго мы прошли у Кара-Гумбета...

[206] Аму-Дарья у Ялангач-Чаганака как бы стиснута между крутыми берегами, поросшими кое-каким кустарником среди камыша, и имеет не более трехсот сажен ширины; она делает здесь почти крутой поворот на запад, так как на противоположном берегу высятся, и чрезвычайно эффектно, коническия вершины пятиглаваго Беш-Тюбе.

К вечеру лазутчики предупредили нас, что две тысячи Хивинцев собираются сделать на лагерь ночное нападение. Вследствие этого пикеты наши были выдвинуты вперед на две с половиной версты, казакам приказано держать лошадей оседланными. Словом, отряды приготовились принять надлежащим образом незванных гостей, но ночь прошла спокойно, и в 4 часа утра мы выступили на Мангит.

Пройдя еще верст  десять по камышам, мы наконец начали выходить на открытая поляны, кое-где поросшия высокими кустами гребенщика и колючки. Показались группы неприятельских всадников. Появляясь со всех сторон, выростая точно из земли, толпы их сгущались все более и более и вскоре окружили нас со всех сторон почти непрерывными массами... Аламаны хана гарцовали вокруг нас, угрожая издали обнаженными саблями и неимоверно длинными фитильными ружьями; неистовые крики наполняли воздух. Некоторое время отряды спокойно продолжали движение, не обращая внимания на неприятеля. Но вот дерзость его уже перешла меру: подскакивая все ближе и ближе с левой стороны, [207] довольно значительная толпа всадников вдруг рванулась вперед и с оглушительными криками врубилась в средину нашего обоза... Настала минута умерить этот пыл.

Оренбургския сотни, шедшия в голове колонны, выстроили фронт, заехав повзводно налево и спешились, к ним примкнули слева Апшеронския роты с двумя орудиями 21-й бригады. Правее казаков, стал дивизион конной батареи и развернулись: рота Самурцев, две роты Ширванцев, 2-й Оренбургский баталион и Кавказския сотни; остальныя войска прикрывали обоз.

Хивинцы точно не хотели видеть этих приготовлений: они только воодушевились еще более вследствие нашей остановки... Но вот по знаку генерала, гранаты, пули и ракеты посыпались дождем на неприятеля и ошеломили его в одно мнговение: крики смолкли, толпы разорвались и понеслись назад с неудержимою силой...

После этого урока отряды продолжали движение. Но немного погодя неприятель снова сосредоточился и охватил наши фланги, причем отдельные всадники подскакивали даже к самому фронту пехоты, но пули и гранаты опрокинули его снова... Нападение на обоз также было отбито. Но в то время когда неприятель кинулся назад и на него было обращено все внимание прикрытия, с противоположной стороны вдруг выскочил из кустов один туркменский всадник и налетев на бывшаго при обозе старика-капитана [208] оренбургской пехоты, положил его на месте выстрелом в упор из пистолета (2-го Оренб. линейн. баталиона капитан Кологривов.). Проскакав затем между нашими арбами и верблюдами и пред фронтом целаго взвода пехоты, Туркмен вышел на другую сторону обоза и помчался вдогонку за своими, потряхивая в воздухе обнаженною саблей. Десятки наших пуль полетели за этим смельчаком, но он ускакал цел и невредим.

Приливы и отливы хивинских аламанов повторились еще несколько раз прежде чем мы подошли к садам маленькаго городка Кипчак, расположененаго на самом берегу Аму-Дарьи. Здесь мы остановились для привала.

После отдыха войска тронулись двумя колоннами, прошли чрез кипчакские сады, оставив самый город по левую руку, и безостановочно подвигались к Мангыту. Неприятель уже не пытался переходить в наступление, но изредка отстреливаясь медленно отступал пред нами, пока не показались вдали утопающия в зелени садов глиняныя постройки Мангита. Тут он скрылся...

У городских ворот нас встретили аксакалы или старейшины Мангита, в огромных чалмах и в полосатых халатах, и на больших деревянных лотках поднесли генералу Веревкину сушеные фрукты, заменяющие здесь русскую хлеб-соль. Затем с музыкой впереди войска вступили в Мангит, прошли [209] по узким и кривым его улицам и, выйдя за город, расположились лагерем по обеим сторонам дороги... Благодаря хивинским войскам, сегодня мы и не заметили как оставили за собой тридцать шесть верст, так как дела с этими аламанами, по крайней мере до сих пор, представляют одно лишь развлечение...

Мангит — небольшой и плохо укрепленный городок аральских Узбеков, имеющий до пятисот глиняных сакель и около четырех тысяч населения. Он не имеет ни одной выдающейся постройки и по характеру своему представляет то же, что и Ходжали, но еще в миниатюре...

Часа через два после нашего прихода я лежал в своей джеломейке, разбитой, по обыкновению, в нескольких шагах от кибитки полковника Ломакина.  

— Со стороны города слышатся какие-то выстрелы, сказал князь М., входя и растягиваясь на своей постели.—Не разсеялся ли наш сегодняшний противник по мангитским садам?.. Ведь он как будто сквозь землю провалился...

— Не думаю, чтобы Хивинцы решились на это... А впрочем...

Говоря это, я и сам услышал несколько глухих выстрелов и вышел из джеломейки. Все штабные были уже в сборе пред кибиткой начальника отряда и недоумевали вместе с ним о причине этой загадочной пальбы, то умолкавшей, то разгоравшейся снова.

[210]— Поезжайте, пожалуйста, и узнайте, что это такое? обратился ко мне Ломакин.

Пока я скакал по дороге к городу, на встречу попадались веселыя группы солдат и казаков, несших оттуда—кто туземный войлок с яркими узорами, кто пестрое одеяло и медную посуду, кто, наконец, подушку и крынку масла, коврик, цыплят, конский убор и т. п. Некоторые ехали на туземных лошадях, или вели их в поводу под вьюком разнаго скарба. Каждый спешил продать, доставшееся ему, мангитское добро и обращался с предложением к каждому встречному... Между тем выстрелы продолжали раздаваться попрежнему и над городом уже заклубились в разных местах столбы чернаго дыма, прорезываемые огненными языками.

К одному из казаков я обратился с вопросом о причине стрельбы в города.

— Наши бьют Трухменов, ваше благородие, отвечал казак и поскакал дальше...

Я погнал лошадь во всю прыть, но у городских ворот должен был придержать ее, так как едва не налетел на молодаго солдата в белой рубахе, который несся ко мне на встречу на породистой туземной лошади, покачиваясь с непривычки на седле и ведя в заводе еще пару таких же коней. Его перегонял казак.

— Слышь, казак! кричит солдат.—Купи лошадь... целковый—на выбор!..

[211]— Скоро разбогатеешь эдак-то. Все равно велят бросить,—возьми пятиалтынный!

— Дай две монеты за тройку!..

— Проваливай!.. Сам саламаню... мало ли этого добра-то в городе...

Вот я в Мангите. Среди раскиданнаго имущества, на улицах и дворах валялись трупы. Я видел как перебегал площадку какой-то растерявшийся Узбек с выражением безнадежнаго отчаяния; в него целился казак. Несчастный упал на землю, а виновник возмутительнаго подвига бросился в первый переулок, скрываясь при виде офицера...

Я встретил нескольких офицеров, которые скакали по улицади Мангита, стараясь остановить разошедшихся людей. Один из них сообщил мне, что все дело начато, уже после прохода войск через город, разным сбродом пьяных деньщиков и вестовых, остававшихся при обозе... Не хотелось верить печальной действительности, еще раз подтверждавшей старую истину, что ни одна армия в мир не может считать себя свободною от нескольких недостойных отщепенцев...

Был в Мангите, между прочим, и такой случай: проезжают по главной городской улице два офицера в сопровождении конно-иррегулярца. В стороне от них перебегает через переулок и, сильно шатаясь, кидается в ближайший двор высокий старик с обнаженною головой, на которой явственно видны два удара шашки и с которой струится кровь [212] на его лицо и широкую седую бороду; за ним гонится пьяный казак в белой фуражке с окровавленною шашкой в руке... Офицеров покоробило. Один из них бросается в переулок и загораживает казаку дорогу,

— Что ты делаешь, мерзавец?!... Как тебе не стыдно трогать безоружнаго!

— А они, ваше благородие, нешто мало били наших?

— Вон, негодяй!... Иначе я тебе как собаке разможжу череп.

— Чаво?... череп?... А шашка для чего?...

Офицер выхватил револьвер и уложил казака на месте...

Обезжая Мангит, я случайно выехал на городской канал, и сердце у меня замерло при виде нескольких женщин, искавших здесь спасения, стоя по горло в воде с искаженными от страха лицами. Недалеко от них, между прибрежными деревьями и небольшою стенкой, притаившись, стояли несколько десятков более или менее старых мужчин и женщин, вероятно с минуты на минуту ожидая своей смерти... Увидя меня, они бросились на колени и многие зарыдали. Я подъехал к ним и для их безопасности предложил следовать со мной в лагерь на время, пока в городе не будст возстановлен порядок. Бог знает, какия, может быть, мрачныя мысли навеяло на этих несчастных мое предложение, и только после нескольких клятв [213] они подошли ко мне и вместе с женщинами, вышедшими из канала, доверчиво обступили мою лошадь... С этою печальною свитой я возвратился в лагерь.

Но пора закрыть эту случайную, черную страницу нашего похода, которая, вероятно, уже не повторится...

[214] XXII.

Движение к Китаю —Первые перебежчики. — Профессия Текинцев и невольники Персияне. —Сосредоточение неприятеля у Горлена и оценка русских голов. — Дело под Янги-Япом. — Письмо и посол Хивинскаго хана. — Известие о переправе через Аму генерала Кауфмана и решение военнаго совета.

Вечером, 22 мая. В кишлаках Горлена

Соединенные отряды оставили Мангит рано утром, 21 мая. Дорога тянулась среди невообразимаго лабиринта глиняных стен всевозможных размеров, которыми разгорожены здесь безконечные кишлаки и сады, многочисленные поля и огороды. Канавы и мостики встречались на каждом шагу, и по невозможности переправляться через некоторые из них иначе как в одну лошадь, войска и, в особенности, обозы растянулись на несколько верст. День был убийственно жаркий и вместе с облаками тончайшей пыли, носившейся над дорогой и затруднявшей дыхание, делал переход крайне тяжелым...

Пройдя в этой обстановке верст двенадцать и переправившись по длинному мостику через [215] главный канал Китайцев, мы остановились для привала на одной поляне между кишлаками, не доходя несколько верст до хивинскаго городка Китай.

Местность была довольно красивая. За Аму-Дарьей, скрытою густою зеленью китайских садов, возвышались едва уловимые очерки Шейх-Джелинских гор и между ними—белеющая вершина Ак-Тау... Поляна, занятая передовыми частями Кавказскаго отряда, замыкалась с правой стороны небольшою глиняного стенкой, рядом с которою тянулся узкий и глубокий водный арык; по ту сторону этого арыка лежала незначительная равнина, оканчивавшаяся опушкой небольшого леса, а группа роскошных карагачей, стоявших над водоподъемною машиной на том берегу арыка, так и манила под густую тень своего темно-зеленаго свода... И вот, пока войска стягивались, мы, состоящие при штабе, вместе с начальником своего отряда перебрались через арык и с полным кейфом расположились завтракать на разостланных бурках, под широкою тенью карагачей...

Только что явился на сцену обычный наш шашлык, как с пикета примчался казак с известием, что большая толпа хивинских всадников подкрадывается к опушке леса.

— Вероятно депутация из города, заметил Ломакин.

— Да если бы были и Хивинцы, вставил «Ананас»,—стоит ли обращать на них внимание...

[216]— Скачут сюда, ваше высокоблагородие... Вот они! крикнул в ту же секунду казак.

И в самом деле, вероятно не видя за стеной отряда и принимая нас за какой-нибудь пикет, несколько сот Хивинцев сломя голову неслись по поляне прямо на нас... Мы вскочили и бросились к своим за канаву, да так поспешно, что, между прочим, полковник Л. не успел захватить даже свой портмоне, туго набитый деньгами: так он и пропал.

«В ружье! к коням!» раздавалось по бивуаку в то время, когда мы, перебравшись за стенку, хохотали над неповоротливым «Ананасом», который, не размерив прыжка в суматохе, бухнул в самую средину мутнаго арыка и, конечно, выкупался.

— Зачем вы безпокоились? шутили над ним,— помилуйте, «стоит ли обращать на них внимание!..»

Между тем подлетевшая к стенке ранее других Гребенская сотня Ракусы-Сущевскаго встретила толпу дружным залпом. Хивинцы повернули кругом и помчались быстрее прежняго, но прежде чем скрылись, вдогонку за ними полетели еще ракеты и пули подоспевшей пехоты...

Как бы в ответ на эти выстрелы, перекаты горячей пальбы раздались и с той стороны, откуда мы пришли и где еще продолжали двигаться части обоза и арриергарда. Оказалось, что на них налетела в это время трехтысячная масса Иомутов под начальством Якуб-бая и даже прорвала в нескольких местах и разъединила растянувшияся части обоза, [217] прежде чем наши успели положить верблюдов и открыть огонь. Но это была лишь одна минута, после которой учащенные залпы наших скорострелок произвели свое обычное действие: Иомуты быстро отхлынули и скрылись из виду, оставив на месте несколько трупов и лошадей.

К вечеру, без особых приключений, отряды передвинулись к окрестностям Китая и расположились на ночлег в кишлаках около канала Кулан. Здесь явились к нам первые перебежчики Персияне.

Разбойнические инстинкты всех вообще Туркмен, которые грабят одинаково и чужих, и своих, пользуются в Хивинском оазисе громкою известностью. Но Текинцы, кроме того, известны здесь как специалисты, предпочитающие всему торговлю живым товаром своего промысла—Персиянами. Их набеги в Хорасан ежегодно лишают эту провинцию нескольких сот человек ея населения и настоль же увеличивают число невольников Хивинскаго ханства. Мало-мальски зажиточный Хивинец считает прежде всего необходимым избавиться от всякой работы, взвалив всю тяжесть ея на раба Персиянина, и за это пожизненное ничегонеделание, к которому так располагает и климат его родины, охотно дает Текинцу хорошую плату,—около тысячи рублей на наши деньги...

За последния тридцать лет проданных таким образом Персиян накопилось в ханстве уже более сорока тысяч, и если верить тем из них, которые [218] явились к нам, безчеловечность американских плантаторов прежняго времени бледнеет пред тем, что приходится испытывать здесь злополучным сынам Персии... Понятно после этого, что Персияне обрадовались нам как своим избавителям. Они бегут от своих хозяев и массами являются в наш лагерь, несмотря на то, что Хивинцы из предосторожности держат их последнее время на цепи, под строгим присмотром.

Я взял к себе одного из перебжчиков, «крепко сшитаго, но плохо скроеннаго», почти совершенно чернаго Аббаса, который был до своего плена унтер-офицером регулярной персидской пехоты и поэтому спешил показать нам свое искусство в «ружистике»... Он разсказывал мне, что восемь лет тому назад пробирался безо всякаго оружия, с тремя сарбазами-односельцаами, на сборный пункт своего фоуджа (баталиона), в Мешхед. На краю самаго города на них напали среди бела дня шесть конных Туркмен с саблями наголо и перевязали всех... Аббас был продан одному за 500 золотых двухрублевых тенге. Через месяц он бежал от своего хозяина и дней пять скрывался в камышах в ожидании темной ночи, но луна свтила как нарочно, лепешки вышли, и муки голода заставили наконец беднаго Персиянина выйти на добычу... Он был схвачен, избит и доставлен хозяину. «Как я ни молил о пощаде, продолжал Аббас, как я ни клялся, что никогда не повторю своей несчастной попытки, что [219] тоска по семейству лишила меня разсудка... но проклятый Узбек,—чтоб ему провалиться в преисподнюю ада!—был неумолим. Он привязал меня к дереву вверх ногами и до самых костей прожег мои пятки раскаленным железом, так что пока не поправился, несколько месяцев я только молил Аллаха о смерти.»

Персияне сообщили нам, что хивинския войска под начальством Якуб-бая, нападавшия на нас на пути к Китаю, простираются до пяти тысяч и отступили к Горлену; туда же направилась из Хивы другая пятитысячная масса Иомутов, Гокленов и Узбеков, с которыми находятся и главнейшие сановники ханства,—Инак, Абдурахман, Мехтер и куш­беги. Эти десять тысяч аламанов составляют, по словам Персиян, последнюю надежду Мадраим-хана, и в случай их поражения, он намерен был немедленно бежать к Мора или Мерв-Текинцам. Но Иомуты, как видно, не допускают возможности такого исхода: говорят, выступая в поход против нас, они поклялись хану принести к нему головы всех Русских или лечь костьми, пока не изсякнут все их сорок тысяч кибиток... Хан, в свою очередь, обещал им заплатить по 100 рублей за каждую русскую голову, столько же за хвост, как доказательство убитой под аламаном лошади, и по 300 за пленнаго. Как ни обидна оценка наших голов наравне с хвостами хивинских лошадей, — мы однако собирались видеть черту гуманности в предпочтении, оказываемом пленным, но нам объяснили, [220] что в этом кроется только коммерческий разсчет повелителя Хивы, который надеется выгодно продать нас наравне с персидскими рабами...

С этими известиями мы выступили сегодня рано утром и направились на Горлен в боевом порядке.

Около 7 часов показались большия партии неприятельской конницы, гарцовавшия, как и в предшествовавшие дни, впереди по дороге и по сторонам ея, в пашнях и садах, наполняя воздух громкими криками.

Отряды получили приказание двигаться безостановочно, не обращая внимания на неприятеля и не теряя напрасно патронов, но в то же время стрелять наверняка, если к этому представится случай.

Обстановка для движения была самая неудобная. Кишлаки и засеянныя поля с глиняными стенками покрывали вокруг все пространство. Не говорю уже об артиллерии и обозе—даже кавалерия и пехота принуждены были поминутно останавливаться пред арыками и, чтоб облегчить свою переправу, забрасывать их ветвями или засыпать землей. Когда пехота проходила по этим импровизованным насыпям, кавалерия для выигрыша времени перескакивала через небольшия канавы; но при этом лошади и люди нередко падали в воду,—что случилось и с самим начальником нашего отряда,—и вытаскивание их из глубоких арыков отнимало иногда значительное время...

Благодаря этой крайне пересеченной местности, войска наши подвигались сначала медленно, а около [221] Янги-Япа были вынуждены бросить всякий боевой порядок и вытянуться по единственной дороге между высокими стенами. Неприятель показывался за каждою стеной и арыком, кишел в садах и на пашнях, носился во все стороны, обскакивал фланги, наседал на арриергард, и быстро удалялся как только местность становилась открытее... Это продолжалось до полудня.

Последний кишлак Янги-Япа, расположенный на бугорке, имеет довольно значительные размеры и вид глинянаго укрепления, окруженнаго массой фруктовых деревьев. Здесь неприятель, кажется, намеревался задержать нас...

Генерал Веревкин в сопровождении штаба обеих отрядов приближался к этому кишлаку по дороге, а правее и на одной высоте с ним двигалась по пашням стрелковая цепь... В это время из-за стен кишлака вдруг вылетали клубки дыма и раздался неожиданный залп. Цепь остановилась, пули с визгом пролетали над нашими головами и шлепнулись в нескольких шагах о глиняную стену... Новые одиночные дымки...

— Выбейте их, произнес генерал, обращаясь к капитану Герингу.

Геринг соскочил с лошади, подбежал к сомкнувшейся цепи и с криком ура! бросился вперед; за ним кинулись и белыя рубашки, наполовину только высовываясь из густых и высоких хлебов, но... кишлак смолк. Цепь обогнула его справа и скрылась...

[222]— Орудия! орудия сюда! крикнул кто-то, появившись на том месте, где только-что скрылись наши солдаты.

Князь Меликов полетел назад за орудиями, а мы все поскакали за цепью. На самой дороге, около кишлака, валялись трупы нескольких Иомутов, а один из них с простреленною головой еще вздрагивал в предсмертной агонии. За кишлаком сразу открылась большая равнина, окаймленная со всех сторон садами и наполовину казавшаяся черною от тысяч гарцовавших на ней неприятельских всадников. Эта туча, казалось, была готова ринуться на нас всею своею массой, но подбежавшия роты Кавказцев быстро развернулись и открыли частый огонь; два орудия Оренбургской батареи на полном карьере вынеслись вперед под прикрытием конно-иррегулярцев, и не успела разсеяться поднятая ими пыль, как две гранаты разорвались в самой гуще Хивинцев: было видно, как несколько лошадей взвились на дыбы и опрокинулись вместе со своими всадниками... Остальныя части отрядов также быстро явились на поляну и все вместе, не прекращая пальбы, двинулись вперед вслед за неприятелем, который начал отступать медленно, как бы нехотя...

Вскоре после этого мы подошли ко кладбищам Янги-Япа, и здесь одна часть Хивинцев совершенно скрылась из виду, а другая приняла вправо и, как оказалось после, пошла в обход и энергически напала на прикрытие нашего обоза. Но тут успели [223] вовремя положить верблюдов, и из-за этой живой баррикады встретили таким огнем, что неприятель оставил на месте около ста пятидесяти трупов и уже более не возобновлял своей попытки...

После небольшаго привала мы подвинулись еще до кишлаков Горлена, где и расположились для ночелега.

Часа через два, с аванпостов привели к нам, в кавказский лагерь, посла Хивинскаго хана, с провожавшим его молодым Иомутом. Оба они были хорошо одеты и на превосходных лошадях с богатою серебряною сбруей, украшенною бирюзой и сердоликом. Якуб, довольно представительный, пожилой и несколько полный человек, с большою поседевшею бородой и с довольно приятным умным лицом.

По поручению полковника Л., я повел посла в оренбургский лагерь, к генералу Веревкину. Генерал спал. Я вошел в кибитку и разбудил его.

— Прикажите, пожалуйста, подать ему чаю, отвечал генерал, выслушав мой доклад о прибытии посла Хивинскаго хана, — и вообще займите его, пока я оденусь.

Посол уселся на стул и ему подали чай и папиросы... Между тем весть о его прибытии разнеслась по лагерю, и в несколько минут человек тридцать офицеров уже толпились пред кибиткой генерала в ожидании его выхода... Но вот и он.

Посол поднялся с места с полным сознанием [224] своего достоинства, и с легким, вежливо-холодным поклоном... который при соответствующих обстоятельствах сделал бы честь и любому европейскому дипломату, подошел к генералу и протянул ему что-то завернутое в лист почтовой бумаги. Передавая это «что-то» офицеру-переводчику, генерал опустился на стул и пригласил посла сделать то же самое... Водворилась мертвая тишина.

Переводчик развернул бумагу: в ней оказалось послание Хивинскаго хана, зашитое в белый коленекор; под коленкором был мешочек из пурпуроваго атласа, расшитаго золотыми узорами, и уже в этом последнем лист серой бумаги с одною исписанною страницей...

Началось чтение.

Добрыя семь восьмых страницы были посвящены перечислению разных добродетелей «головы аламанов Русскаго Ак-Падишаха», и только последния строки заключали в себе просьбу «досточтимаго, великодушнаго и т. д. падишаха Хоразма, Сейд-Мухаммад-Рахим-хана» о том, чтобы дали ему три дня на размышление и в продолжение этого времени приостановили дальнейшее движение наших войск. Хан уведомлял при этом, что он обращался с такою же просьбой и к «ярым-падишаху» («Пол-царя». Так называют в Средней Азии туркестанскаго генерал-губернатора.), от котораго уже получил будто бы надлежащее согласие.

[225] Ответ генерала был так неприветлив, что переводчик замялся.

— Передайте, повторил генерал,—другаго ответа от меня не будет, если не получу приказания от генерала Кауфмана.

Послу сообщили отрицательный ответ и он уехал видимо взволнованный...

До сих пор мы двигались по левому прибрежью Аму-Дарьи, имея в виду соединение с Туркестанским отрядом. Но вследствие полученнаго сегодня достовернаго известия о том, что часть войск генерал-адъютанта Кауфмана уже переправилась на левый берег, на высоте Хивы, был собран военный совет, который решил повернуть на юго-восток и двигаться прямо на столицу ханства, так как, продолжая движение по первоначальному направлению, мы можем прибыть к месту переправы Туркестанцев в то время, когда последние по всей вероятности будут под стенами Хивы...

Выступаем завтра.

[226] XXIII.

Известие о намерении неприятеля и два конверта на имя Маркозова. — Неожиданная остановка.—Клыч-Нияз бай и кавалерийская экскурсия на его левом берегу —Неудачный мост.—Дальнейшее движение и старое русло Аму. — Кят-Кунград и его крепость.

24 мая, 9 часов вечера. Кят.

Утром, 23 мая было получено известие, что хивинския войска, потерпевшия накануне неудачу под Янги-Япом, отступили из окрестностей Горлена за несколько верст, к большому каналу Клыч-Нияз-бай, у котораго собираются сжечь мост... Отряды получили приказание выступить немедленно, чтобы воспрепятствовать намерению неприятеля.

Мы еще были в лагере, когда приехал Киргиз с двумя конвертами генерала Кауфмана, адресованными на имя начальника Красноводскаго отряда, полковника Маркозова. Один из них заключал в себе приказ по войскам, от 13 мая, по случаю прибытия Туркестанскаго отряда к правому берегу Аму-Дарьи; другой,—требование от полковника [227] Маркозова, который по всей вероятности уже в Тифлисе, донесения о его предположениях по движению Красноводскаго отряда и сведений об отрядах Оренбургском и Мангышлакском.

Киргиз, приехавший с этими бумагами, ничего не мог сообщить о Туркестанском отряде, так как, по его словам, конверты получены им в Шах-Абас-али от другаго Киргиза, не решившагося переправиться на эту сторону Аму.

Мы подошли ко Клыч-Нияз-баю около 9 часов утра. Это действительно самый большой из тех многочисленных каналов, через которые мы переправлялись до сего времени. Он имеет от двадцати семи до тридцати сажен ширины, при двух с половиной аршинной глубине, с общим направлением на северо-восток, подобно и всем остальным каналам Хивинскаго оазиса; берега низкие, без насыпей, и по обеим сторонам голая песчаная равнина на значительном пространстве.

Как мы ни спешили к этому каналу, но неприятель предупредил нас и, к сожалению, успел сделать свое дело: мост был сожжен и из воды выглядывали только обгорелые остатки его деревянных козел... На берегу валялся огромный хивинский каик, опрокинутый вверх дном, и в нескольких шагах от него отрубленная голова нашего лазутчика-Киргиза, брошенная, вероятно, для острастки его собратьев по ремеслу... Несколько сот хивинских всадников, разсыпавшись в почтительном отдалении [228] по противоположной равнине, любовались оттуда нашею неожиданною остановкой. Но две гранаты, вскоре разорвавшияся между ними, вероятно, охладили их любопытство: они скрылись и отряд приступил к постройке моста.

Прежде всего, при усилии нескольких сот человек, спустили на воду хивинский каик, от котораго ожидали не малой помощи, но он оказался поврежденным и затонул в несколько минут. Это, конечно, не остановило работы. В ближайших кишлаках застучали топоры, к берегу начали сносить всевозможный лес и хворост, в воде закопошились десятки солдат в костюме прародителей, и к одиннадцати часам мост начал как бы выростать. Но в это время на опушке садов, которые окружали равнину на неприятельском берегу, заклубился дымок и ядро фальконета с визгом и свистом прилетело через наш лагерь. Это повторилось несколько раз и вследствие этого полковник Леонтьев получил приказание взять четыре сотни кавалерии и очистить или обезоружить все ближайшие кишлаки по ту сторону Клыч-Нияз-бая.

Сотни, к которым присоединился и я, поспешно вскочили на коней и, переправившись в брод через канал, понеслись, с цепью наездников впереди, прямо по направлению фальконетных выстрелов, но неприятеля и след простыл: в кишлаках уже не оказалось ни одной души. Взяв несколько вправо, мы наткнулись на небольшое глиняное укрпление с [229] высокими стенами, прорезанными бойницами и обнесенными маленьким рвом. Ворота укрпления, забаррикадированныя несколькими арбами, давали право думать, что здесь мы встретим сопротивление и потому, остановив сотни в некотором отдалении, полковник Леонтьев двинул к воротам пятьдесят спешенных казаков. Баррикада разнесена и мы в укреплении. До ста пятидесяти ободранных каракалпакских семейств теснились здесь вокруг нескольких десятков закоптелых кибиток; овцы, лошади и верблюды наполняли все остальное пространство между стенами. Несколько стариков, встретивших нас у ворот с обнаженными головами, были, повидимому, ни живы, ни мертвы.

— К чему все эти приготовления?.. Кому вы думаете сопротивляться?

— Мы, Каракалпаки, рады вам. Мы ждали вас, отвечали бедные старики, едва выговаривая слова от сильнаго волнения.—Бегущие пред вами Чоудуры и Иомуты нападают по дороге на всех, грабят, режут... Мы только от них укрылись здесь...

Слова эти хотя и дышали искренностью, но приказание нужно было исполнить. Мы вышли из укрепления, забрав предварительно все оружие Каракалпаков, состоявшее из невообразимаго хлама разных фитильных ружей, никуда негодных сабель и нескольких тульских пистолетов, по всей вероятности «времен очаковских и покоренья Крыма».

Несколько далее сотни остановились, [230] переправившись по плотине через небольшое озеро, поросшее вокруг камышом, а вперед по двум расходящимся дорогам отправлены были разъезды, из коих один поручика графа Шувалова возвратился вскоре с известием, что видел невдалеке неприятельскую партию не менее ста всадников... Вследствие этого я получил приказание взять сборную сотню Кавказских и Оренбургских казаков и проследить неприятеля.

Пройдя несколько верст между только-что заброшенными кишлаками, тонувшими в густой зелени фруктовых деревьев, я наткнулся, наконец, на огромный кишлак в виде укрепления, с запертыми тяжелыми воротами; несколько бараньих шапок зашевелились за его стенами и мгновенно скрылись. Спешив половину людей, я подошел с ними к воротам кишлака.

— Кто тут?... Отворите!—крикнул Киргиз-проводник,—не бойтесь, вам ничего не сделают... Скорее!.. Иначе разнесем ворота и вам будет плохо...

Слова Киргиза произвели действие. Ворота отворились и я увидел пред собой огромный двор полный людьми; между ними возвышались десятки арб, нагруженных постелями, коврами, медною посудой и всевозможным домашним скарбом. Более двухсот оседланных, еще потных лошадей стояли вокруг арб или вдоль стен кишлака, и он не оставляли никакого сомнения в том, что мы наткнулись на часть только-что действовавшей против нас неприятельской конницы... Однако, чтобы не возиться с [231] пленными, которые послужили бы только безполезным бременем, мы ограничились тем, что потребовали все оружие. Через несколько минут к нам вынесли боле двухсот штук такого же хлама, какой был отобран пред этим у Каракалпаков. Мы уже собирались возвратиться с этою добычей, когда за стеной, в нескольких шагах от себя, услышали какие-то раздирающие крики нескольких голосов...

— Кто это кричит? обратился я... к старику Узбеку, который стоял около меня и, повидимому, командовал всеми в кишлаке

Старик замялся...

— Вероятно догма (Так называют здесь всех Персиян-невольников.), отвечал проводник.

С несколькими казаками я подошел к дверям, откуда неслись крики, и в самом деле увидел в темной комнате шесть человк Персиян, из коих одни стояли в кандалах, с искаженными от страха лицами, другие валялись на земле, связанные веревками по рукам и ногам. Нужно было видеть радость этих несчастных, когда освобожденные, они выходили из кишлака, чтобы следоеать за нами в русский лагерь!..

Около ворот Персиян окружили их бывшие хозяева и умоляли простить им, «если они в чем-либо провинились». По религии мусульман проклятия раба влекут на голову его хозяина особыя муки на том свете...

[232] «Пусть Бог простит...» повторяли один за другим Персияне, но тоном, в котором точно слышалась вся безконечная вереница испытанных ими многолетних страданий.

К 7 часам вечера я присоединился к сотням, а через час мы все уже были в лагере, на правом берегу Клыч-Нияз-бая.

Мост, конечно построенный на живую нитку, был уже готов к разсвету следующаго дня, но его настилка из хвороста, возвышавшаяся над поверхностью воды на несколько футов, начала понижаться при переправе головных частей пехоты и совершенно погрузилась в воду после прохода двух-трех орудий. К довершению неудачи, вода начала быстро прибывать. Хивинцы, чтобы затруднить переправу, запрудили все разветвления канала и пустили на нас всю массу воды,—и большую часть отряда со всеми верблюдами и колесным обозом пришлось переправить в брод, при условиях, значительно ухудшившихся. Таким образом мы безполезно потеряли сутки у Клыч-Нияз-бая...

Провозившись у переправы несколько часов, мы тронулись в дальнейший путь.

Хивинцы, наконец, отвязались и не безпокоили нас в течение целаго дня. Затем, обстановка движения так мало разнилась от той, к которой мы привыкли за последние дни похода, хивинский пейзаж, с его глиняными кишлаками и изобилием растительности и воды, в такой степени однообразен, [233] что, казалось, проходишь по знакомой уже местности. Все разнообразие сегодняшняго перехода состояло в том, что недалеко от Кята мы переправились через канал Ярмыш, параллельно которому тянется сухое песчаное русло, имеющее около двух верст ширины. По словам туземцев, это то самое старое русло, по которому Аму-Дарья вливалась некогда в Сары-Камышския озера и далее в Каспийское море...

Под вечер отряды остановились в превосходных садах за каналом Ярмыш. Пока здесь разбивали лагерь, несколько офицеров, в том числе и я, поехали осматривать хивинский городок Кят или Кят-Кунград, расположенный в версте от канала и, как говорили, замечательный по своей крепости...

Городок с трехтысячным населением разбросан несколькими отдельными группами и ничего особеннаго не представляет, за исключением разве окружающих садов, в которых чистота и оконченность во всем поразили бы и самаго аккуратнаго из немецких садоводов. Обыкновенно, в центре сада, под тенью громадных деревьев, ютится летний дом в несколько комнат, украшенный снаружи глиняными колоннами и небольшою верандой, пред которою расположен бассейн. От дома во все стороны идут аллеи всевозможных деревьев и между ними—грядки с расхолеными виноградными кустами с проведенными к каждому из них маленькими красиво отделанными оросительными канавками. Сады непременно обнесены высокими глиняными оградами [234] со множеством таких же колонн и с одними тяжелыми воротами, выходящими на пыльную дорогу. Таким образом, каждый сад или кишлак является убежищем довольно безопасным от посторонняго соблазна, условие необходимое здесь при существующей повальной слабости ко всему плохолежащему, не только у Туркмен, но и у самих Узбеков...

За городом, на возвышении, имеющем форму земляной пирамиды, усеченной на высоте приблизительно ста футов, расположены высокия крепостныя стены, имеющия около полутораста сажен по каждому фасу. Замечательно, что этот колоссальный, так сказать, пьедестал крепости, обнесенный глубоким рвом, искусственный и, если верить жителям самого Кята, насыпан из земли, извлеченной при проведении канала Ярмыш...

На восточном фасе крепостной ограды расположены три полукруглыя башни. Над одною из них еще на несколько сажен возвышается четырехугольная деревянная вышка, а между двумя остальными расположены единственныя ворота. Все внутреннее пространство крепости, занятое прилипшими друг к другу мрачными, темными и полуразрушенными саклями с одною мечетью, произвело на меня впечатление запустения и ужасающей бедности. Но куда делось это чувство, Когда я взобрался на вышку крепости и взглянул с высоты птичьяго полета на окрестности Кята. Зеленеющия поля, темные сады с желтоватыми пятнами кишлаков и сеть блестящих на солнце [235] каналов, по которым дробились и без плеска скользили мутныя воды великой реки,—развернулись предо мной, точно роскошные узорчатые ковры с серебряными коймами... Какою-то негой веял весь обширный кругозор, раскинувшиися пред моими глазами; и природа, и люди млели в неподвижности раскаленнаго воздуха. Только в одном месте, нарушая общую гармонию покоя, точно большой встревоженный муравейник, копошился наш лагерь,—лагерь далеких и незваных сюда пришельцев...

<<<НАЗАД          В ОГЛАВЛЕНИЕ         ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ>>>

Материал предоставлен автором журнала Антикварная англофобия
liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня  

© 2006-2009. Права на сайт принадлежат kungrad.com.
При использовании материалов с сайта ссылка на источник обязательна.
Администратор