Кунград

На сайте:

История › Хивинский поход › Поход в Хиву (Кавказских отрядов). 1873. Степь и оазис. › Немецкая записка. - Движение к Кош-купыру и к ханскому саду. - Авангардная стычка.

Поход в Хиву (Кавказских отрядов). 1873. Степь и оазис.


[236] XXIV.

Немецкая записка. — Движение к Кош-купыру и к ханскому саду.—Авангардная стычка.— Ночное нападение и угон верблюдов.— Авангардныя развлечения под Хивой.

Вечером, 27 мая. Загородный ханский сад.

Утром, 25 мая, пред выступлением из Кята, в отряде была получена записка генерал-адъютанта Кауфмана, от 21 числа, написанная из предосторожности на немецком языке и извещающая о том, что он благополучно переправился через Аму, и с частью Туркестанскаго отряда находится уже в Хазараспе, в семидесяти верстах от столицы ханства. Прося о скорейшем соединении с ним наших отрядов, генерал уведомлял далее, что отряд его, состоящий из десяти рот, шести сотень, восьми орудий и двух митральез, будет под Хивой 30 мая. Генерал Веревкин ответил на том же языке, что 26 числа будет ждать под Хивой дальнейших приказаний...

«Итак, завтра под Хивой!» радостно восклицали [237] все, выступая из Кята. Казалось, просто не дождешься этого «завтра»!... Общее нетерпение и солдат, и офицеров растет по мере приближения к цели в такой степени, что все опечалятся не на шутку, если объявят, что будет, например, дневка сегодня или завтра. Между тем время за последние дни летит точно молния: в течение дня быстро меняющияся по пути картины не дают и почувствовать, как остался за плечами целый переход... Придя на место, уже чувствуешь и голод, и утомление, и не успеешь подкрепить себя крайне немудрым произведением какого-нибудь православнаго Лепорелло, как наступает вечер, клонит ко сну... А если еще пересилил на время этот сон и взялся за перо,—сразу чувствуешь все свое безсилие передать бумаге и картины своеобразной природы с ея культурными особенностями, меняющияся пред нами как в калейдоскопе, и наши впечатления, мелькающия также быстро, как эти картины, но часы пролетают как одна минута, прежде чем успеешь набросать несколько страниц...

Верстах в восьми от Кята отряды переправились через канал Шах-Аббат, столь же значительный как Клыч-Нияз-бай, по деревянному мостику, имеющему на восточной стороне глиняную башню, исправляющую здесь должность предмостнаго укрепления. Хивинцы уже перестали портить мосты, так как убедились, вероятно, что это совершенно безполезно...

За каналом мы сразу вступили в сыпучие [238] пески, которые в этом месте врезываются клином в Хивинский оазис и почти разделяют его на две части. Пройдя еще верст пятнадцать в этой новой обстановке, мы подошли к Кош-Купиру и около 5 часов вечера остановились в его пустых, брошенных кишлаках.

Кош-купирские кишлаки, с окружающими их садами, лежат по берегам также огромнаго канала Казават, и принадлежат большею частью диванбегу и другим вельможам Хивинскаго ханства. Они представляют нечто особенное по своим размерам: можно сказать, что это положительно целыя отдельныя укрепления, заключающия в своих зубчатых стенах лабиринты всевозможных безоконных построек из глины, с несколькими просторными дворами. Не знаю, была ли в этом надобность, но вечером многие из кишлаков были преданы огню, и зарево их пожара долго освещало лагери соединенных отрядов...

В этот же вечер неожиданно прибыл Киргиз, который каким-то чудом один прокрался через все ханство и привез из Оренбурга почту... Почти со времени оставления Кавказа мы прервали всякия сношения с цивилизованным миром и, конечно, не знаем, что в нем делается. Сколько новаго, неожиданнаго, быть может, произошло за это время в политической и общественной жизни народов, невольно приходило в голову, и с этими мыслями мы бросились в оренбургский штаб за свежими [239] газетами, но, увы! новейшия из них были от 25-го марта...

От Кош-Купира до Хивы всего около шестнадцати верст. Пройдя половину этого разстояния и переправившись через несколько каналов, вчера, около 10 часов утра, мы подошли к загородному ханскому саду, который отличается от кош-купирских кишлаков разве только своими еще более грандиозными размерами. Отряды расположились вокруг садовой ограды, а генерал Веревкин со своим штабом в самом саду.

Как только пришли сюда, подполковник Скобелев получил приказание продвинуться, если можно, вперед еще на несколько верст с двумя сотнями Уральских и Сундженских казаков, обрекогносцировать местность и затем, остановившись на удобном месте, составить род авангарда. Скобелев пригласил меня примкнуть к его поездке, и мы тронулись по направлению Хивы...

Уже в версте от ханскаго сада начали показываться по сторонам дороги небольшия партии неприятельских всадников, но продолжали подвигаться не обращая на них внимания. Держась в почтительном отдалении, всадники медленно отступали пред нами и скрывались за ближайшими садами. Отъехав версты две с половиной, мы вышли на небольшую равнину, пересеченную несколькими арыками; на мостике, переброшенном через один из них, копошилась спешенная толпа в несколько десятков человек.

[240] Чтобы не дать испортить мостик; Скобелев вызвал наездников из обеих сотен и приказал мне атаковать толпу. Мы понеслись в карьер с места. Хивинцы успели снять лишь несколько досок мостовой настилки, но заметив нас бросились к своим коням и ускакали прямо по дороге. Увлекаясь за ними, мы попали в узкую улицу между двумя кишлаками и вынеслись отсюда на большую равнину, окаймленную со всех сторон садами и глиняными стенками. Здесь неприятель разсыпался веером и скрылся в садах, а мы остановились посреди равнины, так как лошади были уже в мыле, и за нами не в первый раз раздавались сигналы «шагом» и «стой». Вскоре к нам присоединился и подполковник Скобелев со своими сотнями.

Едва осела пыль, скрывавшая нашу малочисленность, как уже толпы неприятельских всадников начали показываться со всех сторон и сгущаться все более и более... Вскоре сплошныя массы Хивинецев заняли и кишлаки, оставшиеся у нас в тылу, и узкую дорогу между ними, по которой мы только что вынеслись на поляну: мы окружены, и путь отступления отрезан...

Сотни спешились и открыли огонь, направляя его преимущественно на дорогу между кишлаками. Справа, из-за стенки одного сада, вдруг вылетел плотный клуб белаго дыма, раздалось что-то в роде пушеченаго выстрела, со свистом и визгом, потрясая воздух, пронеслось над нами ядро фальконета и [241] шлепнулось в противоположной стороне, в толпе хивинских же всадников.

— Ловко! произнес есаул, стоявший недалеко от меня на фланге сотни.—Жаль, что у них мало этих пукалок; они бы этак скорее перебили друг друга...

Перестрелка длилась уже четверть часа. Ожесточенные крики «аламан! аламан!», наполнявшие воздух, раздавались все ближе и ближе. Пули визжали со всех сторон. Пролетели еще два-три ядра. Вдруг Хивинцы с саблями наголо хлынули на поляну со стороны нашего лагеря... Минута была не из особенно приятных, но встреченные градом наших пуль, они понеслись мимо кишлаков вправо и влево подобно стаям испуганных зайцев. Дорога между кишлаками очистилась, и за нею, движимые точно ураганом, заклубились облака желтой пыли, из которых начала прорезываться масса мчавшихся к нам белых всадников... Наши!..

Оказалось, что фальконетные выстрелы Хивинцев, не причинив никакого вреда, оказали нам одну только услугу: они подняли в лагере тревогу, и вот на помощь к нам послали оттуда всю кавалерию. Вместе с нею мы пошли вперед, по следам Хивинцев, но последние точно канули в воду,—ни одного из них не было уже видно. Не доезжая трех верст до Хивы, мы вернулись назад и под вечер прибыли в лагерь. В авангарде снова остались две сотни кавалерии, к которым вечером [242] послали из лагеря еще по одной роте Апшеронскаго и Ширванскаго баталионов...

Сегодня на разсвете неожиданная тревога подняла на ноги весь лагерь. Когда я выскочил из кибитки, пехота уже стояла под ружьем, артиллеристы запрягали орудия, казаки седлали коней и, перегоняя друг друга, проносились к своим сотням. Вдали слышалась ружейная трескотня. В этой боевой обстановка священник в полном облачении служил молебен пред выстроившимися ротами Апшеронцев, у которых сегодня полковой праздник...

Дело вскоре разъяснилось и войска были распущены. Ночью, на левом фланге лагеря, далеко выдвинулись вперед верблюды Оренбургскаго отряда, Иомуты заметили это, и налетев врасплох, отхватили более 400 голов, но в то время, когда они возвращались с этою добычей, авангард Скобелева перерезал им дорогу, отбил обратно верблюдов и положил на месте до двухсот человек неприятелей. Говорят, что особенно отличилась при этом сотня Дагестанцев, которая хоть раз наконец настигла иомутов, но за то так, что рубила на выбор и вернулась с трофеями в виде иомутских лошадей и оружия...

Через несколько часов после тревоги, к генералу приехал подполковник Скобелев для доклада об утреннем нападении Хивинцев и на возвратном пути завернул ко мне в кибитку.

— А лихое было дело сегодня! произнес он [243] между прочим с довольною улыбкой.—Жаль, что у нас мало конно-иррегулярцев. Ведь это золото!.. Они называют своего сотеннаго командира подполковника Квинитадзе, как принято у горцев, просто по имени, Иваном... Вот скачет Квинитадзе. Пред ним, в нескольких шагах, Лезгин настигает Иомута и одним ударом раскроил ему череп. Иомут полетел с коня, а Лезгин, догоняя следующаго, оборачивается на всем скаку к своему командиру: «Иван!.. видел?»—Молодец! видел,—отвечает тот... Лезгин наносит новый удар и новый иомут валится с коня: «Иван!... видел?»—Молодчина!—повторяет командир... Лезгин не мог уже догнать третьяго иомута на превосходной лошади и выхватил пистолет; раздался выстрел и новая жертва грохнулась на землю вместе с конем, тот же вопрос и тот же ответ... Да что вы тут коптите, поедемте в авангард. Там у меня по крайней мере развлечение... Кстати, мой Мишка собирается дать сегодня генеральный шашлык... Поедемте.

Отправились.

Две сотни, составлявшия авангард, стояли попрежнему в четырех верстах от Хивы, на той самой поляне, на которой нас выручило вчера неожиданное появление кавалерии... До полудня время прошло в безплодной перестрелке с мелкими неприятельскими партиями. Но к этому времени Хивинцы высыпали в столь значительных силах и начали наседать на нас так энергично, что пришлось дать знать в [244] лагерь... Не прошло и часа как оттуда снова прискакала кавалерия, а вслед за нею подошла и часть пехоты с генералом Веревкиным.

По обыкновенно, держась почти вне выстрелов, толпы неприятеля гарцовали до изнурения лошадей и скрылись из виду после нескольких выстрелов из наших орудий. После этого и генерал отвел войска в лагерь, обещав усилить нас на ночь двумя ротами...

Оставшись снова с двумя сотнями, мы расположились отдыхать под тенью фруктовой рощи, на берегу небольшаго арыка. Но недолго продолжалось наше спокойсивие...

— Ну, Мишка, давай-ка теперь свой шашлык! крикнул Скобелев, опускаясь на бурку.

Но прежде чем он окончил свою фразу, жик! жжик! шлепнули две пули о ствол дерева над нашими головами, и толпа неприятельских всадников ринулась на поляну из ближайших садов с хивинской стороны.

— К коням!.. Садись!..

Едва мы вскочили на лошадей, Хивинцев и след простыл... Подобныя выходки повторялись несколько раз и выводили всех из терпения...

— Ишь, проклятые, как разгулялись! слышалось между казаками.—Мало их потрепали сегодня утром... Надо бы еще маленько почесать...

— В самом деле, надо бы их еще раз [245] проучить, подхватил Скобелев,—но ведь не подойдут, канальи...

В это время солнце уже скрывалось за хивинскими садами, и со стороны лагеря показались две роты с орудием, который шли к нам на подкрепление.

— Теперь, если хотите, мы можем и проучить хивинских наездников, обратился я к начальнику авангарда.—Стоит только заложить эти роты за арык, а какому-нибудь взводу казаков выехать вперед в виде разъезда и затем обратиться во мнимое бегство по направлению засады. Наверно партия Хивинцев бросится преследовать и нарвется.

Предложение было принято. Роты залегли за арыком, по обеим сторонам орудия, а кавалерия, оставив на месте один взвод, начала медленно удаляться назад. Оставшись вести «приманку», я объяснил казакам цель движения и мы тронулись.

Пред арыком широкая полоса равнины была затоплена водой, выпущенной Хивинцами для затруденсния нашего движения. Далее через четверть версты дорога пошла между глиняными станками садов и вскоре выбежала на новую небольшую поляну. Как только мы доехали до ея средины, изо всех окружающих садов вылетели дымки, завизжали пули и начали выскакивать толпы всадников... Сделать залп изо всех ружей и повернуть назад было для казаков делом одного мгновения. Мы помчались что есть мочи. Вся масса Хивинцев, выхватывая сабли, с торжествующими криками ринулась за нами... Вот мы [246] уже на равнине пред нашим арыком... уже под ногами лошадей расплескалась и забрызгала вода затопленной местности. Послышалось отрывистое «пли». Насыпь арыка точно дохнула дымом и треснул залп... Теперь Хивинцы повернули в свою очередь и помчались назад во весь дух, но не все некоторые из них барахтались в воде вместе с лошадьми, другие корчились на сухой поляне...

— Ваше благородие, казак у нас ранен в плечо, подлетел ко мне урядник, когда мы уже остановились.

— Ты не видел? обратился с другой стороны Насиб.

— Чего?..

Он указал на мою лошадь, которая дрожала как в лихорадке. С правой стороны по ея ребрам и задней ляшке струилась кровь: она была ранена тремя ружейными картечинами... Благословляю судьбу, что несмотря на эти раны бедное животное не свалилось во время нашей бешеной скачки пред Хивинцами, иначе... я бы наверно не писал теперь этих строк...

[247] XXV.

Движение к Хиве и общее настроение.—Первыя трофеи пушки — Неудачная погоня за третьим орудием и мои впечатления —На перевязочном пункте.—Оригинальные пули и хивинская депутация.—Революция в городе, новый хан и бегство стараго —Ответ генерала и пересуды офицеров —Письмо генерала Кауфмана.

5-го июля Лагерь под Хивой.

Много прошло дней и еще более пронеслось событий и впечатлений со времени последняго моего письма. Но вы, вероятно, уже знаете причину перерыва моих разсказов на самом, так-сказать, пикантном месте. Во всяком случае не буду забегать вперед, и как ни трудно мне писать лежа на спине, постараюсь пополнить этот пробел насколько возможно.

Остановившись в восьми верстах от Хивы, отряды Мангышлакский и Оренбургский ждали Туркестанцев единственно из военной деликатности, чтобы преждевременным взятием столицы ханства не поставить их в то неприятное положение, котораго так боялись сами в течение похода, и которое непременно [248] должны испытывать рвущияся в дело войска, перенесшия массу гигантских трудов, если опоздают несколькими часами и придут к шапочному разбору. Но Хивинцам, конечно, были недоступны эти тонкости. Стали, нейдут. Значит не могут, подсказывала им азиатская логика. Дерзость их возрастала с каждым днем. Они стали назойливы до такой степени, что не давали нам покоя ни днем, ни ночью.

С утра 28 мая тысячи хивинских всадников начали наседать на авангард, заскакивать в тыл и подлетать к самому лагерю. Опрокинутые и отброшенные несколько раз, они появлялись снова. В виду этого, генерал Веревкин счел необходимым приступить, так-сказать, к началу конца...

Около 12 часов утра он явился со всеми войсками соединенных отрядов к месту расположения авангарда, и приказав подполковнику Скобелеву следовать со своими войсками в арриергарде за кавалерией, двинулся вперед в направлении к Хиве. Пехота пошла в голове общей колонны.

Войска были в самом радужном настроении и шли в смутном ожидании чего-то важнаго, как будто на давно обещанный праздник. Об офицерах уж я и не говорю: трудно себе представить более праздничный, более счастливый вид, чем был у них. Они были почти в том состоянии, когда человека так и подмывает плясать или обниматься... Я уверен, что никто из нас не сумел, бы объяснить, чему собственно мы радовались? Родные, [249] друзья, или даже нормальныя условия жизни нас не ждали в Хиве. Мы знали, что пройдут еще многие месяцы, прежде чем нас вернут на родину. Мы даже не обманывали себя насчет тех затруднений, которыя могут вырости под стенами Хивы и, в плохом случае, поставить вверх дном все достигнутые до сего времени результаты наших жертв и усилий. Но тем не менее, таково было наше безотчетное настроение...

Дорога все время тянулась в неизменной хивинской обстановке, между садами и кишлаками, через канавы и арыки. Она то расширялась, пробегая по небольшим полям, то снова извивалась, стиснутая между глиняными стенками. Придерживаясь по обыкновению безсмысленной своей тактики, неприятельския массы неслись пред нами сломя голову, безжалостно загоняя превосходных своих коней, или разсыпались по окружающим садам и оглашали их своими криками. Только изредка, и то безплодно, не нанося нам никакого вреда, Хивинцы пукали из своих фитильных ружей в то время, когда местность на каждом шагу благоприятствовала самым смертоносным засадам...

На одной поляне Хивинцы столпились в большую массу и остановились. К головным частям потребовали орудия.

— Эх-ма!.. Жги!.., жги, ребята! кричал на всем скаку есаул Горячев, вылетая вперед со своими орудиями.

[250] Грянул выстрел. Белое кольцо его дыма еще расширялось в воздухе, как уж последовали другой и третий... Толпа дрогнула и быстро очистила поляну. Разсказывали уж после сами Хивинцы, что в то время сам хан находился во главе этой толпы, и что одна из наших гранат оторвала голову его лошади и разорвалась между окружавшими его. Хан повалился на землю, но быстро вскочив на ноги, сел на подведенную лошадь и ускакал за своими войсками...

Продвинувшись еще немного, мы очутились на большой площадке между кишлаком и несколькими кирпичными заводами. Войска начали здесь скучиваться, так как впереди узкая дорога между двумя глиняными стенками, в которую уже вступили головныя части, позволяла проходить только вытянувшись в длинную походную колонну... Впереди послышалась трескотня ружейной пальбы, загремели пушечные выстрелы и ядра одно за другим начали визжать через наши головы... Впечатление было, конечно, не особенно приятно. Киргизы, стоявшие вместе с нами в свите полковника Ломакина, соскочили с лошадей и спрятались под воротами соседняго кишлака. Туда же направился и один из наших эскулапов, но вскоре он как бомба вылетел оттуда обратно на дорогу, как оказалось, выпертый Киргизами, так как под воротами уж не было места...

Что делалось впереди — никто не знал. Между тем все могло кончиться в одну минуту... Мне так хотелось быть хоть очевидцем происходящаго, [251] и любопытство поджигало меня в такой степени, что минуты нашей остановки казались часами. Наконец, я не выдержал и хотя знал, что это не нравится Л., подъехав к нему, попросил его разрешения и поскакал вперед... Через минуту я уже вынесся на открытое место и очутился около моста, переброшеннаго через большой канал Палван-Ата, пересекавший дорогу. По ту сторону моста, на дороге стояли дулом ко мне два брошенныя хивинския орудия, а несколько правее их, за глиняною стенкой, две Апшеронския роты. За каналом дорога скатывалась несколько книзу, и не далее 400 шагов от моста она упиралась в хивинскую крепостную ограду, зубцы и бойницы которой внушительно выглядывали из-за разных мелких построек. Ограда точно курилась. Дымки перебегали по ея бойницам, а пули насквозь пронизывали дорогу к каналу...

Оказывается, что шедшие во главе отряда Апшеронцы были уже недалеко от канала, когда за мостом раздались первые пушечные выстрелы Хивинцев... Роты прибавили шагу и, приближаясь к каналу, неожиданно увидали пред собой неприятельскую батарею из трех орудий. В ту же секунду грянуло дружное ура! и 4-я стрелковая рота с капитаном Бекузаровым во главе, а за нею и 9-я, бросились через мост на неприятельскую батарею. Хивинцы не ожидали Русских так скоро и были поражены их внезапным появлением пред самым носом. Ура и стремительный напор Апшеронцев довершили их [252] панику: они побежали, успев оттащить назад только одну из своих пушек. Скучившись вокруг хивинских орудий, Апшеронцы очутились под сильным огнем крепостной ограды и укрылись на время за ближайшею глиняною стенкой... В таком положении я застал эти две роты, когда подезжал к каналу Палван-Ата.

Едва я приблизился к мосту, как услышал недалеко от себя громкий голос, окликавший меня по фамилии. Оглянувшись, я увидел начальника штаба Оренбургскаго отряда, полковника Саранчова; он сидел на насыпи по сю сторону канала, укрываясь от выстрелов тою же самою стеной, за которой на противоположном берегу стояли Апшеронцы.

— Скачите, пожалуйста, к генералу, произнес он,—и передайте, что здесь можно поставить орудия.

Я поскакал обратно. Пехота уже приближалась к каналу. Но вместе с ней по узкой дороге между двумя стенками двигались такия тучи пыли, что в трех шагах солдаты исчезали в них точно призраки... За пехотой в такой же обстановке ехал генерал Веревкин со свитой. Он был неузнаваем: загар исчез, а белоснежные усы казались светло-русыми,—все было покрыто желтою пылью...

Выслушав мой доклад, генерал приказал начальнику артиллерии, полковнику Константиновичу, послать вперед дивизион конной батареи, а мне— вести этот дивизион куда следует. Мы понеслись... Через минуту орудия уже стояли пред мостом на [253] Палван-Ате и громили городскую ограду. Но Апшеронцев уже не было на прежнем месте...

После первых же выстрелов наших орудий подъехал к мосту и генерал Веревкин. Как только мы остановились несколько левее дороги, возле большаго дерева, стоявшаго по сю сторону канала, новое неприятельское ядро пролетело через наши головы. Но где стреляли Хивинцы, внутри или вне крепостной ограды, не было видно. Говорили со всех сторон, что пушка, которую успели оттащить Хивинцы, стоит пред городскими воротами, прямо против нас, и то же самое подтвердил подъехавший к генералу полковник Саранчов. В это время к мосту подходила голова одной из Ширванских рот, и я пришел в такое состояние, точно хивинская пушка ускользала из моих собственных рук... Уж именно охота пуще неволи!..

— Ваше превосходительство, позвольте мне взять это орудие, невольно вырвалось у меня, как только я услышал слова начальника штаба.

— Возьмите! ответил генерал, указывая на подходившую роту.

Бывают черезчур сильныя радости, как громом поражающия человека. В эту минуту меня охватила именно такая радость, но я уверен, что поймет ее только тот из военных, кто сам испытывал нечто подобное... Соскочив с лошади, я бросился к Ширванцам и с криком ура! побежал вперед. [254]

Ура! ура!! подхватили белыя рубашки и хлынули за мной...

Судя по подробному плану Хивы с ближайшими ея окрестностями, который я достал еще на Кавказе, наша дорога должна была привести прямо к северным воротам города, с левой стороны расположененаго пред воротами большаго здания медресе Бек-Нияза. Но вот, пробежав в одно мгновение разстояние около 400 шагов, мы очутились пред этим зданием. По левую руку, несколько не доходя до медресе, мимо меня точно мелькнула огромная баррикада, состоявшая из нескольких сот арб, наваленных друг на друга. Она закрывала дорогу к городским воротам, но тогда на бегу это мне не пришло в голову и на баррикаду я не обратил никакого внимания, тем более, что размышлять было некогда: пули летели на нас целым дождем, солдаты валились на землю один за другим...

Продолжая бежать по свободной дороге, проходившей правее медресе, мы очутились на кладбище, где за каждым памятником уже лежали группы Апшеронцев. Прямо против нас, шагах в двенадцати, возвышалась зубчатая стена городской ограды с двумя полукруглыми башнями по сторонам. Ворот не было. К левой башне примыкало здание медресе, в правую почти упиралась глиняная стенка. На кладбище между этими тремя стенами скучились три наши роты под безнаказанными выстрелами Хивинцев... Солнце обливало ослепительными лучами [255] желтоватую стену крепостной ограды и только узкия бойницы чернели на этом нестерпимо ярком фоне. Едва я остановился, как вдруг из одной крайней бойницы мелькнул огонек, грянул выстрел и ряд сосдних бойниц скрылся в облаке белесоватаго дыма... Еще выстрел.

«А!» раздалось за мной в то же мгновение чье-то громкое восклицание.

Быстро обернувшись назад, я увидел пред собой на разстоянии одного шага капитана Бекузарова. Он стоял с маленькою сабелькой в руке против самаго входа в медресе Бек-Нияза. За дверьми, внутри медресе, я увидел в ту же минуту дороднаго Туркмена в огромной бараньей шапке и в полосатом халате, уже замахнувшагося кривою саблей. Еще миг, сверкнуло подобно молнии стальное лезвие... и капитан, конечно, пал бы на месте, но, к счастию Туркмен со всего размаха хватил саблей о притолку двери. Нас обоих обдало мелкою глиной в то время, когда я почти инстинктивно уже спустил курок револьвера. Раздался выстрел, сабля выпала из рук Туркмена, он схватился за левый бок и крикнул «аман!» (Пощади.).

— Вот тебе «аман!» произнес я совершенно безсознательно и, с грустью признаюсь, выстрелил вторично.

Теперь мне тяжело и вспоминать это. Но в то [256] время, опьяняющий запах пороха, огоньки неприятельеских выстрелов, в нескольких шагах от нас и кровь своих привели меня в такое остервенение, о котором раньше я не имел и понятия. Туркмен покачнулся, сделал шага два назад и грохнулся на пол. Я вскочил за ним в медресе, а за мной капитан и десятка два солдат. Но в момент, когда я заносил ногу на ступеньку пред его дверьми, я почувствовал как будто кто стегнул меня бичом по голой икре правой ноги и точно ударил палкой около чашки левой. В первую минуту я не сознавал происшедшаго со мною и, остановившись возле трупа Туркмена, невольно прислонился к стене, чтобы только перевести дух, так как с непривычки задыхался от сильнаго бега.

Медресе Бек-Нияза—квадратное здание с открытым двориком в средине и со множеством дверей, ведущих с этого двора в отдельныя комнаты хивинских бурсаков. Комнаты теперь были заняты верблюдами в оригинальной упряжи и прислугой тех орудий, которыя около моста попали в руки Апшееронцев. Солдаты Бекузарова разсыпались по двору и начали колоть хивинских артиллеристов. Вскоре из разных комнат донеслись до меня крики и стоны и я уже собирался уйти от этой потрясающей музыки, как к дверям медресе подбежал князь Меликов.

— Чорт знает куда наши попали! торопливо воскликнул князь, в один прыжок очутившись [257] рядом со мной.—Меня прислали с приказанием отступить отсюда. Что вы здесь делаете?

— Право не знаю. Я, кажется, ранен в ноги.

— Где? Покажите.

И он нагнулся, чтобы посмотреть. Но странно, мне самому даже не пришло в голову сделать то же самое, хотя я простоял почти полминуты до прихода князя и уже чувствовал, как что-то жидкое расползается под голенищами моих сапог. Князь отыскал на моих рейтузах три круглыя отверстия: два около праваго колена и одно около леваго.

— Пойдемте, пойдемте... пока вы в состоянии ходить, заторопился Меликов и направился к двери.— Я попробовал двинуться за ним, но остановился на первом же шаге, боль была страшная и я не мог становиться на левую ногу. Наконец, сильно прихрамывая и опираясь на шашку, я начал медленно подвигаться, вышел из медресе и сделал несколько шагов по дороге. Роты все еще лежали за могилами, но бойницы уже молчали и зловещее их безмолвие нарушали только выстрелы нашей батареи у канала, да гранаты, пролетавшия оттуда через наши головы за хивинскую ограду. Но вдруг все наши поднялись разом из-за своих закрытий и хлынули назад к каналу сплошною толпой, наполнявшею дорогу. В то же мгновение крепостная стена и обе башни опоясались дымом, грянул дружный точно по команде залп изо всех бойниц и пули целым снопом провизжали по дороге.

[258] Несколько солдат упали, другие остановились среди бегущих. Послышались разныя восклицания.

«Ой, батюшки!.., оой!!..» как-то особенно громко крикнул предо мной майор Буравцов, раненый сразу в левую руку, в спину и выше праваго локтя с раздроблением кости.

Тот же залп свалил с ног раненых более или менее сильно майора Аварскаго, князя Аргутинскаго и задел в щеку Ширванскаго офицера Федорова.

Хивинцы продолжали безнаказанно посылать в нас пулю за пулей, и вокруг меня все спешило поскорее выбраться из-под этих выстрелов. Между тем, силы мои уже истощались; я принужден был останавливаться после каждаго шага, а до моста еще оставалось около ста шагов. В это время два Лезгина выбежали ко мне на встречу, подняли меня на руки и понесли за ту стенку около канала, за которой стояли вначале Апшеронцы (Этим двум Лезгинам я обязан сохранением жизни. Не будь их помощи, я бы свалился и тогда, неминуемо, подвергся бы участи остальных неподобранных раненых, которые оказались на другой день с отрубленными головами и с распоротыми животами.). Здесь меня положили на землю пред доктором Мешвеловым, который в одно мгновение разодрал в клочки мои рейтузы, так что от них уцелел только пояс и затем осмотерл раны: правая нога была прострелена навылет, в левой около коленных суставов засела пуля.

Через минуту раны были наскоро перевязаны [259] клочками моего же окровавленнаго белья, я перенесен за мост и положен в ожидании носилок за то дерево, около котораго стоял генерал Веревкин, когда мы бросились за третьим орудием. Несколько правее меня на берегу канала стояла батарея наших орудий и, под руководством самого начальника артиллерии, посылала в город снаряд за снарядом. Других войск я не видел. Генерала уже не было, он отъехал назад, будучи ранен на том самом месте, где я лежал теперь под защитой дерева; шальная хивинская пуля попала старику прямо в лоб, но к счастью, не пробив черепа, засела под кожей и была вскоре вырезана. У этого же дерева был ранен саперный подпоручик Саранчов, брат начальника штаба.

Не пролежал я и минуты под этим несчастливым деревом, как пули завизжали снова. Откуда-то взялся в это время и подбежал ко мне Имеретин, человек подполковника Гродекова.

— Ах, ваши благороди!.. бедни ваши благородию.. начал он, разводя руками от удивления или соболезнования.

— Отойди отсюда, прервал я,—тебя могут...

— Аи! крикнул Имеретин на половине моей фразы, быстро поднося ко рту простреленный палец левой руки.

— Ты ра...

— Ай! вторично и как-то глухо прервал он мою фразу, хватаясь обеими руками за правый бок.

[260] Побледнев в одно мгновение как полотно, Имереетин свернулся на бок и повалился как сноп... Вторая пуля угодила несчастному под самыя ребра.

Вслед за этим ко мне подошел полковник Константинович и, узнав, что я валяюсь в ожидании носилок, которых, кстати, и не имелось при Кавказском отряде,—был так любезен, что отправился распорядиться этим лично. Через несколько минут ко мне явился молодой офицер одного из Оренбургских баталионов и с ним восемь человек солдат с носилками. Подняли и понесли меня... но куда? Где перевязочный пункт, где даже отряды? Никто из нас не знал и не у кого было спросить...

Пока солдаты, чередуясь между собой и отыскивая пристанище, наугад несли меня назад через разные поля и сады, натыкаясь на каждом шагу на арыки и стенки, мысли мои перелетели одним взмахом через степи и море, к родному уголку за снежными вершинами далекаго края. Предо мной в живых картинах пронеслись и беззаботное детство, и лучшие годы юности; вокруг меня теснились живые образы близких сердцу людей; надо мной как-то особенно приветливо встала светлая лазурь родного неба; мне послышались и вечернее журчание знакомаго ручья, и шум отдаленнаго водопада; я замирал, прислушиваясь к ним, всматриваясь в дорогия лица. Но вот все это точно задергивается туманною пеленой, мраком, начинает ускользать от меня как [261] призрак, как дорогое видение... и мне стало невыразимо грустно!..

С нынешним днем, думал я, должны были окончиться, хотя на время, все невзгоды и лишения тяжелаго похода. Казалось, нас уже ждет своеобразная, заманчивая Хива, к которой два месяца подряд и днем, и ночью стремились наши мысли. Неужели меня здесь ждали только пули и нынешний день будет только началом неизведанных еще и, быть может, безконечных мук!.. Да еще муки ли только ждут меня? Увижу ли я все то, с чем не легко было разстаться и на время, или должен сказать безвозвратно прости и сраженной молодости, и излюбленным мечтам, и надеждам многих лет?.. Неужели так скоро..., ведь я не жил еще! И две слезы готовы были скатиться с моих ресниц, но я поспешил оправиться, так как мы подходили в это время к конно-иррегулярцам, стоявшим на небольшой прогалине между садами. Солдаты остановились здсь на минуту и я был окружен Лезгинами, которые наперерыв друг пред другом спешили принести мне свои поздравления, даже не спрашивая как я ранен, точно дело было не в этом. Таков, оказывается, военный обычай этого племени.

По указанно Лезгин, солдаты отыскали вскоре превосходный сад, где и поместили генерала Веревекина. Этот же сад был назначен перевязочным пунктом, и вот, наконец, принесли меня сюда и положили возле широкаго пруда, под тенью [262] раскидистых карагачей. Ко мне бросаются доктора, снимают с ног окровавленное тряпье, один за другим зондируют раны и хозяйничают в моем теле, и наконец, перевязывают как следует и оставляют меня в покое, придя к тому убеждению, что извлечь пулю невозможно, так как она засела в опасном месте между коленными суставами, на глубине почти двух вершков... Утешительно!.. Не правда ли?...

Между тем около меня уже раздаются стоны и крики,—число раненых быстро ростет вокруг пруда: одних приводят, других приносят, а наиболее счастливые подходят сами и, усаживаясь где-нибудь в тени, молча и сосредоточенно ждут своей очереди стать под немилосердные скальпели и зонды...

Некоторые из раненых страдали ужасно. Между прочими особенно врезался в моей памяти один несчастный, котораго поддерживали два солдата. Его белая рубашка была окрашена кровью против самой груди; он не мог ни сидеть, ни лежать, стонал как-то отрывисто и глухо, и так его ломали корчи, что я не мог смотреть и отвернул свою голову... Иногда казались даже странными ужасныя страдания некоторых, при относительно весьма незначительных ранах. Но дело вскоре разъяснилось...

— Посмотрите, господа, чем стреляют эти канальи! произнес один из врачей, только-что вынувший пулю,—ведь это хуже всяких разрывных пуль!..

Офицеры, стоявшие около меня, обернулись, чтобы [263] посмотреть на хивинское изобретение, и вскоре один из них принес показать и мне оригинальную, уже несколько сплюснутую, пулю, состоявшую из толченаго стекла, обернутаго в свинцовую оболочку. Впоследствии я слышал от самих Хивинцев, что подобныя пули в большом ходу у всех Туркмен.

После пуль общее внимание было привлечено толпой хивинских стариков, человек в десять, чинно проходивших мимо перевязочнаго пункта в огромных белых тюрбанах и в цветных халатах. Это была депутация города Хивы, пробиравшаяся к генералу Веревкину для передачи ему просьбы о прекращении нашей канонады, производящей в городе страшныя опустошения...

По словам этой депутации, вслед за первыми известиями о намерении Русских предпринять настоящую экспедицию, влиятельные люди Хивы разделились на две политическия партии, из коих одна проповедывала сопротивление во что бы то ни стало, а другая—безусловное исполнение всех требований России. Во главе первой партии стал главный сановник ханства Мат-Мурад, диванбеги, сын раба-Персиянина, а второю руководил 20-ти летний юноша, родной брат хивинскаго хана, Сеид-Ахмет или Атаджан-тюря. Нужно заметить, что, как бывший воспитатель хана и как человек решительный и энергический, Мат-Мурад имел на него огромное влияние, и благодаря этому почти неограниченно управлял всем ханством.

[264] При таких условиях борьба партий была немыслима. Мат-Мурад не только навязал хану свою политику, но еще сумел уверить, что его брат подкуплен Русскими и добивается престола во что бы то ни стало. Немилость встревоженнаго деспота, конечно, не замедлила обрушиться на голову Атаджана: месяцев за восемь до нашего появления под Хивой он попал под строгое заключение, в котором томился в ежедневном ожидании своей казни вплоть до 28 мая, когда неожиданное обстоятельство изменило судьбу несчастнаго хивинскаго принца...

28 мая, как я уже разсказывал, Мадраим-хан решился лично попытать счастья и встретил нас во главе своих войск в двух верстах от города Хивы. В то время, когда хан был еще за стенами, в городе уже распространилось известие о том, что войска его разбиты и обращены в бегство, а он сам едва спасся от плена после убитой под ним лошади. В Хиве тотчас же вспыхнуло возмущение: огромная партия недовольных жестоким и корыстолюбивым управлением Мат-Мурада немедленно освободила молодаго Атаджана и провозгласила его ханом. Вскоре после этого к городским воротам подъехал  и отступавший пред нами низверженный владетель Хивы, но его не впустили в город. Говорят, что хан совершенно растерялся при известии о перевороте, совершенном в его отсутствии. Мат-Мурад, напротив, точно ждал его, спокойно предложил бежать немедленно к Иомутам, «так как [265] размышлять некогда, Русские могут настигнуть каждую секунду»...

Так и сделали: Мадраим-хан и его руководитель, в сопровождении нескольких сот преданных им всадников, обскакали городскую ограду и удалялись от ея южных ворот в то самое время, когда пред северными уже показались белыя рубашки...

— Итак, партия мира восторжествовала в Хиве и Атаджан немедленно откроет городския ворота, как только будут изгнаны Иомуты, которые только и продолжают сопротивляться, говорила депутация, присоединяя к этому просьбы населения о прекращении канонады.

— Наши пушки не замолчат до тех пор, коротко ответил генерал,—пока ворота Хивы не будут отворены. Поспешите сделать это, если хотите спасти свой город. Иначе завтра я разнесу его!...

С этим ответом депутация повернула назад и медленно потянулась снова мимо перевязочнаго пункта...

Солнце уже приближалось к горизонту... У Палван-аты все еще гремели по временам наши орудия... Только небольшая часть пехоты, под начальством Скобелева, оставалась еще у канала и, прикрывая артиллерию, устраивала ей в то же время земляную батарею; остальныя войска соединенных отрядов были уже отведены несколько назад и расположены двумя группами, в двух больших садах, недалеко друг от друга...

[266] Наконец, и я перенесен с перевязочнаго пункта в Кавказский лагерь, где уже ожидали меня джелоемейка, разбитая под тенью деревьев, чистая постель и чай,—все, о чем только можно было мечтать здесь в моем новом положении. Знакомые офицеры обеих отрядов наполнили вскоре мое жилище, и я с удовольствием вспоминаю то дружеское участие, которое они выражали мне один пред другим. В особенности я никогда не забуду братьев Бекузаровых, ухаживавших за мной так, как это делают только самые близкие люди...

Разговор собравшихся у меня вращался, конечно, вокруг событий все еще переживаемаго дня.

— Сегодня, надо отдать справедливость, говорил один,—мы «сунулись в воду, не спросясь броду», и поэтому глупейшим образом попали в хивинскую ловушку... Помилуйте! лезть на незнакомую крепость, как кто хотел, без общаго плана атаки, безо всякой рекогносцировки, не имея лестниц, не удостоверившись есть ли ворота, где они и в каком состоянии, — на что это похоже!.. Положим, мы в Средней Азии и имеем пред собой противника, с которым очень часто можно шутить, но Хива же все-таки не Мангит и не Ходжали, а мы и к ним подходили с большим военным смыслом, чем сегодня. Досаднее всего, что не подумали о лестницах! По крайней мере, раз уже сунулись, полезли бы на стену и сегодня же блистательно покончили бы с Хивой...

[267]— Совершенно верное подтвердил другой,—и к сожалению, в военном деле всякая ошибка непременно влечет за собой и другую: если бы храбрые Апешеронцы, попавшие на кладбище и под перекрестный огонь в упор, догадались отойти назад после перваго же безнаказаннаго залпа с крепостной ограды, ошибка дня обошлась бы не так дорого... А то они прождали за могилами ровно столько времени, сколько нужно Хивинцам для того, чтобы вновь зарядить свои допотопныя ружья... Одна эта ошибка стоила сегодня нескольких офицеров и более двадцати нижних чинов...

Разсуждения в таком роде длились у меня до поздняго вечера, пока один из вошедших не дал новое направление разговору, сообщив, что получено письмо от генерала Кауфмана, в котором он извещает, что находится вместе с Туркменским отрядом у Янги-арыка, в семнадцати верстах от Хивы, и соединится с ними завтра, то-есть 29 мая...

Было за полночь. Огни погасли и глубокая тишина давно уже царила в Кавказском лагере. Бодрствовали среди этого всенаполняющаго безмолвия ночи только на батарее у Палван-аты, откуда доносился по временам гул орудийнаго выстрела, вслед за которым огненная полоска, точно вылетая из-за садовой ограды, направлялась к Хиве и разсекала на мгновение темное небо. Опять тишина на несколько минут... новый гул и новый огненный след на темном фоне беззвездной ночи... Бодрствовал и я, [268] прикованный к постели, и среди окружающей тишины безучастно прислушивался к гулу, безучастно взирал на зрелище ночнаго полета снарядов, чувствуя и лихорадочную слабость, и боль, и утомление, но напрасно стараясь заснуть, пока, измученный, я не принял пред разсветом почти опасную дозу морфия...

<<<НАЗАД          В ОГЛАВЛЕНИЕ         ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ>>>

Материал предоставлен автором журнала Антикварная англофобия
liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня  

© 2006-2009. Права на сайт принадлежат kungrad.com.
При использовании материалов с сайта ссылка на источник обязательна.
Администратор