Кунград

На сайте:

История › Хорезм › Древний Хорезм › Глава I. Стена в пустыне.

Глава I. Стена в пустыне


ГЛАВА I

СТЕНА В ПУСТЫНЕ

«КАС — на языке жителей Хорезма — это

стена в пустыне, ничем не окруженная».

Якут. IV. 222.

«И люди построили на берегах ее более

 трехсот городов и селений, от которых

 сохранились развалины до сих пор».

ал-Бируни.

Джанбас-кала

1. ПРЕДИСТОРИЯ ВЕЛИКОГО ХОРЕЗМА

В великолепном памятнике средневековой грузинской литературы «Вепхис ткаосани» Руставели автор говорит устами родителей своей героини — царя и царицы Индии:

«Царь сказал — «Хорезм шах правит

Хорезмийскою страной.

Если он отдаст нам сына — кто сравнится с ним другой».

И царица подтвердила: «Хорезмиец

славный нам

Сына даст в зятья, который не подстать ничьим сынам».

(Перевод Петренко)

Эти слова навеяны образами современного Грузии Тамары Великого Хорезма, грандиозной империи XII — XIII вв., простиравшейся от Ферганы до границ Грузии и от Инда до Казахстанских степей.

Эта империя, рухнувшая под ударами монгольских полчищ, приняв на себя их первый натиск в их разрушительном движении на запад, разделив таким образом с Русью великую заслугу спасения западноевропейской цивилизации, накануне своего крушения была могущественнейшим из государств Среднего и Ближнего Востока.

Посетивший Хорезм накануне катастрофы знаменитый арабский географ и путешественник Якут оставил нам полные восхищения страницы, посвященные ядру государства, цветущей Хорезмийской земле, ее богатым городам, ее мирным селениям, процветавшим под эгидой могучей власти централизованной монархии Хорезмшахов.

«Не думаю, — пишет он, — чтобы в мире был город, подобный главному городу Хорезма по обилию богатства и величине столицы, большому количеству населения и близости к добру и исполнению религиозных предписаний и веры»1.

«Не думаю, — пишет он в другом месте, — чтобы в мире были где-нибудь обширные земли шире Хорезмских и более населенные, притом, что жители приучены к трудной жизни и довольству немногим. Большинство селений Хорезма — города, имеющие рынки, жизненные блага и лавки. Как редкость бывают селения, в которых нет рынка. Все это при общей безопасности и полной безмятежности»2.

А Якут, объехавший многие страны мусульманского мира, безусловно располагал достаточным материалом для сравнения.

Возвышение империи Хорезмшахов, намечающееся уже в XI веке, охватывающее XII и достигающее апогея к началу XIII, — не похоже на историю образования предшествующих, а частью и последующих феодальных восточных империй.

Это не результат молниеносного движения полчищ конных варваров-кочевников, как арабский халифат, государства сельджуков и караханидов; это не результат военного переворота, переносящего политический центр ослабевшей империи в новое место, как было дело с государствами саманидов и газневидов.

Это итог длительного, медленного процесса «собирания земель» вокруг определенного центра экономического и политического тяготения, сопровождающегося умелым лавированием между могущественными завоевательными империями — сельджуками и каракитаями, использованием их сильных и слабых сторон в интересах растущей власти правителей поднимающейся новой феодальной монархии. Этот процесс, оборванный монгольской катастрофой, гораздо ближе напоминает процесс формирования монархий зрелого европейского феодализма, французского королевства Валуа, английской монархии, Московской Руси, чем процесс возникновения перечисленных выше азиатских ранне-средневековых империй.

В Атсызе, Текеше, Мухаммеде мы найдем, по существу, гораздо больше общего [14] Людовиком XI или с Иваном Калитой, чем с Махмудом Газнийским или внуками Сельджука.

Исторические предпосылки гегемонии Хорезма в рамках ближайшей эпохи вряд ли могут возбудить сомнения.

Хорезм выступает перед нами в X — XII веках как естественный центр тяготения кочевых племен Средней Азии, как форпост переднеазиатской мусульманской цивилизации в гузской и кыпчакской степи. Города Хорезма ведут широкие торговые операции со степью.

«Кас (Кят) — главный город Хорезма, ворота в Туркестан Гузский, складочное место товаров тюрок, Туркестана, Мавераннахра и области хазаров, место стечения купцов», — пишет анонимный автор персидской географии X века «Книги границ мира»3.

«Джурджания (Ургенч) — это самый большой город в Хорезме после столицы; он место торговли с гузами и оттуда отправляются караваны в Джурджан, к хазарам и в Хорасан», — пишет ал-Истахри4.

Хорезмийские купцы связаны с кочевниками тесными узами, обеспечивающими безопасность торговли. Так, по ибн-Фадлану:

«И не может ни один из мусульман проехать в их страну, пока не назначат ему из их среды друга, у которого он останавливается и привозит ему из страны ислама одежды, а для жены его покрывало, немного перца, проса, изюма и орехов... Таков же и тюркский обычай: если он въезжает в ал-Джурджанию (Ургенч) и спрашивает о своем госте, то останавливается у него, пока не уедет (обратно)»5.

Мангышлак и Нижняя Сыр-дарья, связанные тесными экономическими связями с Хорезмом, первыми входят и в сферу политической его гегемонии.

Однако этим дело не исчерпывается. Хорезм X — XII столетий выступает перед нами как важнейший центр экономических связей между странами халифата, с одной стороны, и обширными пространствами Восточной Европы и Западной Сибири — с другой. Города Хорезма, особенно Ургенч, быстро оттесняющий на второй план дофеодальную столицу Кят, — это крупнейшие перевалочные пункты торговли Востока и Севера.

Ярким документом этих связей является приводимый ал-Макдиси перечень поступающих в страны халифата из Хорезма товаров.

«Из Хорезма — соболя, серые белки, горностаи, степные лисицы, куницы, лисицы, бобры, крашеные зайцы, козы, воск, стрелы, белая кора тополя, колпаки, рыбий клей и рыбьи зубы, бобровая струя, амбра, «кимухт» (сорт кожи), мед, лесные орехи, соколы, мечи, кольчуги, береза, рабы из славян, бараны и коровы, — все это от булгар6. И в нем производится виноград, много изюма, печенье, кунжут, полосатые одежды, ковры, одеяла, прекрасная парча, покрывала «мульхам», замки, цветные одежды, луки, которые могут натянуть только самые сильные люди, особый сыр, сыворотка, рыба. Суда там строятся и отделываются»7.

Помимо того, что это самая богатая из всех приводимых Макдиси номенклатур предметов экспорта различных областей Средней Азии — половина списка падает на товары, реэкспортируемые из Восточной Европы и Казахстанских степей. Это подтверждает и ал-Истахри8.

«В стране их (жителей Хорезма) нет золотых и серебряных рудников и никаких драгоценных камней, большая часть богатств их — от торговли с тюрками и разведения скота. К ним попадает большая часть рабов славян, хазар и соседних с ними, равно как и рабов тюркских и большая часть мехов степных лисиц, соболей, лисиц, бобров и других».

Арабские авторы отмечают многочисленные хорезмийские колонии в городах Хорасана и на севере — в землях хазар и булгар.

Так, ал-Истахри говорил:

«Они (хорезмийцы) более всех жителей Хорасана рассеяны по чужим местам и более всех путешествуют: в Хорасане нет большого города, в котором не было бы большого количества жителей Хорезма»9.

Характерно, что особое стремление хорезмийцев к дальним торговым экспедициям подчеркивается и более ранними источниками. В истории династии Тан мы читаем такую характеристику хорезмийцев эпохи арабского завоевания: «Среди всех западных варваров это единственный народ, который запрягает быков в повозки; купцы ездят на них в отдаленные страны»10.

По данным ибн-Фадлана, в X в. значительная колония хорезмийцев была в Булгаре11. Почти целиком из хорезмийцев состояла в том же X в. большая мусульманская колония в Итиле — столице Хазарии, где, как известно, из мусульман-хорезмийцев комплектовался десятитысячный гвардейский корпус кагана Хазарии, так называемые ал-Арсия12. [15]

Экономические связи Хорезма с Восточной Европой нашли свое отражение и в древнерусском языке. Так, не подлежит сомнению, что старорусское название Каспийского моря «Хвалынское — Хвалисское море» отражает в себе имя хорезмийцев (с характерным для хорезмийского консонантизма переходом 1||r — хвалисс = хвариз+м), являвшихся, видимо, и тогда, через пристани Мангышлака, хозяевами судоходства в северной части Каспия.

Посредствующим звеном в передаче этого имени могли быть и кочевники Арало-Каспийских степей. Во всяком случае, у печенегов «ал-Ховалис», название хорезмийцев, принесенное печенегами с их Приаральской родины, становится уже к X веку нарицательным именем для мусульман вообще.

«Они (печенеги) теперь называют тех (мусульман), которые к ним попадают — будут ли они из полоненных владетелем Константинополя или из других — ал-Ховалис»13.

О роли Ургенча эпохи Великих Хорезмшахов, как центра экономического тяготения различных восточноевропейских областей Поволжья (хазары), Северного Кавказа (аланы) и Руси, ярко свидетельствует показание Плано Карпини, сообщающего в своем описании разрушения Ургенча монголами ряд весьма интересных данных по этому вопросу:

«Пошли они (монголы) также против города, который именуется Орнас (Ургенч. — С. Т.). Этот город был очень многолюдный, ибо там было очень много христиан, именно хазар (gazari), русских, аланов и других, а также саррацинов (мусульман. — С. Т.), саррацинам же принадлежала и власть над городом. А этот город был полон многими богатствами, ибо был расположен на некоей реке, которая течет через Янкинт (ошибка Плано Карпини, путающего Аму-дарью с Сыр-дарьей. — С.Т.) и страну Бисерминов и которая впадает в море, отсюда этот город служит как бы гаванью, и другие саррацины имели в нем огромный рынок. И так как они не могли одолеть его иначе, то перекопали реку, которая текла через город, и потопили его с имуществом и людьми»14.

Хорезмийская экспансия на север не ограничивается экономическими связями. В X веке Хорезм выступает в качестве активной политической силы по отношению к народам Поволжья. К X веку относится свидетельство ибн-Хаукаля о походах хорезмийцев на границы Булгарского царства, откуда они возвращаются с добычей и рабами15.

Особенно значительной была роль хорезмийцев (как мы видели, хорезмийские наемники составляли основную военную силу поздней Хазарии) в политической борьбе на юго-востоке Европы в годы падения Хазарского каганата. По свидетельству ибн-ал-Асира, хазарское правительство пытается в своей борьбе с руссами и кочевыми тюркскими племенами опереться на военную мощь Хорезма, признав его политический суверенитет над Хазарией. По свидетельству ал-Макдиси16, ургенчский эмир Мамун (конец X в.) предпринял поход на Хазарию, подчинив и исламизировав ее. Остатки разгромленных руссами хазар, по свидетельству ибн-Хаукаля, отступают на п-ов Мангышлак («о. Сиях-кух») под покровительство своих хорезмийских союзников. Отуркменившиеся остатки хазар продолжают (по Абуль-Гази) жить в XVII в. на северо-западе Хорезма, в Адаке, под именем адаклы-хызыр и доживают и до наших дней в виде туркменского племени хызыр-эли.

Марвази17 и Ауфи18 сохранили в высшей степени интересное свидетельство о деятельности хорезмийских миссионеров при дворе Владимира, проливающее новый свет на летописное сказание о «пытании о вере» и вообще на религиозную политику Владимира, предшествующую окончательному утверждению христианства на Руси. Эти тексты, исследованные В. В. Бартольдом19, В. Ф. Минорским и Б. Н. Заходером20, представляют еще широкое поле для дальнейшего исследования, но бесспорно одно: хорезмийско-русские связи в X веке были гораздо непосредственнее и глубже, чем до сих пор обычно предполагается21.

Одновременно с политической экспансией на северо-запад, правители Хорезма развивают активную политику и на юг, в Хорасан, где, как мы видели, торговые колонии жителей Хорезма были столь же обильны. Под эгидой бессильных поздних саманидских эмиров, номинальных, как и аббасидские халифы, сюзеренов Хорезма [16] и ургенческий эмир Мамун и кятский хорезмшах абу-Абдаллах пытаются закрепить за собой ряд уделов в Хорасане. Мамун получает от саманида Нуха б. Мансура Неса, а абу-Абдаллах — Абиверд22 — города, замыкающие с юга транскаракумский путь, связывавший Западный Хорасан с Хорезмом, а через него с Казахстанскими степями и Восточной Европой.

Мы видим таким образом, что имеющиеся у нас сведения по экономической географии и политической истории X — XI столетий делают понятной ту роль, которую Хорезму было суждено сыграть в XII — XIII веках. Но в свою очередь факты X — XI вв. требуют углубления их исторической перспективы, заставляют предполагать, что положение Хорезма, как форпоста восточной цивилизации в Евразийских степях, как связующего звена славяно-хазаро-булгарского, тюркского кочевого и переднеазиатского культурных миров было предопределено длительной предисторией, в ходе которой Хорезм завоевал свое историческое место.

В пользу того, что Хорезм и в домусульманский период играл исключительно крупную политическую роль, говорит один любопытный факт, на который до сих пор мало обращали внимания. Я имею в виду отмеченное уже В. В. Бартольдом23 свидетельство Табари24 о том, что цари среднеазиатских областей в эпоху арабского завоевания ежегодно собирались для решения общих дел «в один из городов близ Хорезма», который Якуби25 называет Кандакин (Kndakin).

Из контекста ясно, что под Хорезмом здесь нужно разуметь не страну, а город (Кят) и что, следовательно, собрание среднеазиатских царей происходило в пределах Хорезма, в одном из городов Правобережья.

Локализация в Хорезме, отдаленном северо-западном углу Средней Азии этого своеобразного центра конфедерации среднеазиатских царств, объяснима лишь при условии принятия гипотезы о том, что этот факт связан с политической традицией, отводившей Хорезму руководящее место в концерте среднеазиатских городских царств и их локальных федераций.

В пользу этого говорит и то, что, по свидетельству Нершахи, в VIII веке монета хорезмийского чекана господствовала в бухарском денежном обращении26.

К экономическим и политическим фактам надо прибавить и факты культурные — то выдающееся положение, которое хорезмийская наука, особенно математика, геодезия, астрономия, география, сразу занимает в научном движении мусульманского мира IX — XI вв. Гигантские фигуры Мухаммеда ибн-Муса ал-Хорезми, имя которого до сих пор живет в известном математическом термине алгорифм и трудам которого мы обязаны тому синтезу индийской алгебры и античной геометрии, которая легла в основу развития средневековой арабской и современной европейской математической науки, и особенно ал-Бируни, этого великого энциклопедиста раннего Средневековья, понятны лишь при условии принятия тезиса о длительной предистории средневековой хорезмийской науки, о высокой культуре древнего, домусульманского Хорезма, где скрещивались те влияния местной, иранской, античной и индийской культур, которые так ярко проявились в трудах этих великих ученых-хорезмийцев.

И действительно, из трудов того же ал-Бируни и ал-Табари мы узнаем, что домусульманский Хорезм обладал своей большой литературой, в частности, исторической, лишь обрывки которой донесены до нас в средневековых памятниках, прежде всего у того же Бируни.

Интереснейшие отрывки из «Истории Хорезма» ал-Бируни, основанной, несомненно, на древних местных источниках, мы находим в труде того же автора по истории летоисчислений древних народов Востока и в неопубликованном пока трактате по топографии27.

Сведения о Хорезме в древних источниках скудны, но во многом весьма показательны. В древних источниках мы почти не имеем непосредственных сведений по доахеменидской истории Хорезма. Лишь тщательная критика древнеиранских текстов позволила Маркварту, а за ним ряду других исследователей нащупать контуры этой предистории Хорезма.

Авеста упоминает имя Хорезма (Хвайризем) лишь один раз — в Михр Яшт 14, где описывается: «Страна, где управляют и предводительствуют многочисленными войсками мужественные вожди, где высокие горы, изобилующие пастбищами и водами, производят все необходимое для скотоводства, где глубокие озера с обширными водами, где судоходные реки с широкими руслами стремят свои бурные волны к Иската и Поурута, к Моуру, Харева, Гау, Сугда, Хвайризем».

Если таким образом в Авесте о Хорезме почти не упоминается, то в позднейшей зороастрийской традиции, в пехлевийских текстах и восходящих к ним арабских источниках Хорезму уделено весьма крупное место в религиозной географии первоначального зороастризма. [12]

Особый интерес представляет свидетельство Бундахишна28, риваятов29, ибн-ал-Факиха30 и др. источников о первом и наиболее чтимом из трех священных огней маздеизма, огне Фробак, Хурдад или Адархурра, покровителе касты жрецов, который был помещен Йимой-Джемшидом в Хорезме (второй огонь — покровитель воинов в Азербайджане, третий — покровитель земледельцев — в Хорасане). Хорезм оказывается, таким образом, местом, где локализуется древнейшая и наиболее чтимая святыня зороастризма.

Это противоречие не могло не обратить внимания исследователей и, как ниже мы увидим, послужило основанием для весьма существенных исторических выводов.

Вопрос о взаимоотношениях Хорезма (как и других областей Средней Азии) с древневосточными монархиями доахеменидского времени остается совершенно темным, если не считать того, что Ктесий (Диодор II) в числе якобы подчиненных Нину Ассирийскому народов упоминает «хорамнийцев» ***, у Ст. Византийского *** [после гирканцев, дрангов, дербиков и карманийцев и перед борканиями (париканы) и парфянами], в которых мы весьма вероятно можем видеть искаженное имя хорезмийцев31.

Первые, относительно обильные литературные сведения о Хорезме связаны уже с ахеменидским периодом его истории. Хорезм во второй половине VI века входит в состав державы Ахеменидов и с тех пор его имя мы неизменно видим в царских надписях Дария, рядом с именами других Среднеазиатских областей. (Например, в Бегист. I, 6. Хорезм стоит между Дрангианой и Арией с одной стороны, Бактрией и Согдианой с другой.) В составе подданных ахеменидской империи именует хорезмийцев и Геродот. Уже Гекатей (Fragmenta № 173) рассказывает о городе *** и области, обитаемой народом хорасмиев, локализуемой этим автором к востоку от Парфии. По Гекатею страна хорасмиев состояла из равнин и гор. Эти данные явились впоследствии базой для утверждения В. В. Тарна о локализации древнейшего Хорезма где-то в бассейне Герируда. Однако, как мы покажем ниже, гористый ландшафт окраин древнего Хорезма позволяет не искать для Гекатеевской страны хорасмиев новой локализации, а указание на его восточное положение по отношению к Парфии может быть отнесено за счет обычной для этого времени географической неточности, если здесь мы не имеем указания на зону политической гегемонии доахеменидского Хорезма — тема, к которой нам придется ниже не раз вернуться.

По данным Геродота (III, 89), Хорезм входил в XVI сатрапию, вместе с парфянами, согдами и ареями и уплачивал 300 талантов дани Дарию. Сочетание имен народов, входивших в XVI сатрапию, не безынтересно, к нему мы также вернемся ниже, в связи с гипотезой Маркварта о доахеменидском хорезмийском царстве.

Хорасмии принимали участие в походе Ксеркса на Грецию (VII, 21), причем входили в одно соединение с парфянами, под командованием Артабаза, сына Фарнаха (VII, 66).

Хорезмийцев мы застаем в V веке на службе ахеменидов. Они занимают различные должности в западных провинциях ахеменидского царства. В частности, по данным папирусов еврейской военной колонии в Элефантине, в состав ее гарнизона входили и хорезмийцы. В одном из элефантинских документов конца V в. упоминается имя хорезмийца Даргмана32.

Однако в IV веке Хорезм выступает уже в качестве независимого государства33. Хорезмийцы отсутствуют, в составе войск Дария III во время его трагической борьбы с Александром. По данным Арриана34, подтверждаемым, с некоторыми отклонениями в деталях, и Курцием35, хорезмийский царь Фарасман с 1500 всадников посетил Александра во время его зимовки в Бактрах (329 — 328 г.), предлагая ему союз против колхов и амазонок. Этот текст давно уже привлек внимание исследователей. Гутшмид36, а за ним Бартольд37 констатируют характерную параллель между этими данными и последующей судьбой Хорезма, в Средние века тесно связанного с Юго-восточной Европой и входившего в состав Золотоордынского государства джучидов.

Как мы увидим ниже, это сопоставление имеет под собой значительно большую почву, чем могли предполагать оба цитированные автора, и связь Хорезма с Восточной Европой не только оказывается в античное время более значительной, чем они думали, но и уходит своими корнями еще в далекую неолитическую эпоху. В данном случае подчеркнем лишь то, что в словах Фарасмана мы можем видеть указание на возможную политическую гегемонию Хорезма эпохи Александра над северо-каспийскими степями, ибо иначе трудно интерпретировать слова о [18] соседстве Хорезма с Колхидой и областью амазонок, обычно локализуемой в районе Меотиды. Это древнее политическое объединение является, вероятно, ареной, где в I тысячелетии до н. э. шли те глоттогонические процессы, которые в конечном счете привели к формированию осетино-хорезмийской языковой общности (см. ниже). Любопытно в этой связи отметить, что впоследствии имя Фарасман — весьма возможно* Xwarazman — становится одним из излюбленных имен иберийских царей римского времени, начиная с Фарасмана I Доблестного (35 — 74 гг. н. э.).

Мы мало знаем о Хорезме в последующий период. Весьма любопытным является указание Страбона о бегстве к хорасмиям согдийского народного вождя Спитамена, причем здесь же указывается на вхождение хоразмиев в состав массагетских народов (XI, 8,8).

Китайские источники для II в. до н.э. упоминают Юегянь (***), идентифицируемый всеми исследователями с Ургенчем, в составе пяти зависимых от правителей Кангюйского царства владений. Никаких сведений, характеризующих юегяньские владения, в Ши-цзи и Цянь-Хань-шу мы не находим.

Вопроса о самом Кангюйском царстве и месте Хорезма в его системе мы коснемся ниже.

Очень сжатую характеристику Хорезма, относящуюся к VIII веку, т. е. к тому времени, когда данные по истории Хорезма появляются уже и в арабских источниках, мы находим только в хронике династии Тан.

Период истории Хорезма между I и VIII вв. н. э. мы можем лишь реконструировать, исходя из данных Бируни и других ранне-средневековых арабских писателей и отрывочных свидетельств сасанидских и византийских памятников, материал которых, весьма скудный сам по себе, получает, однако, большое значение в свете археологических источников.

Очень неясными остаются отношения Хорезма с сасанидским государством. Отрывочные свидетельства апокрифического «Письма Тансара» и надписи шахиншаха Нарсе (293 — 300) в Пайкули38 позволяют, как будто, предполагать наличие какой-то степени политической зависимости Хорезма от сасанидов в первый период их истории, когда они делают активные попытки овладеть среднеазиатским наследством кушанов. Однако, если такая зависимость и имела место, она была очень кратковременной, ибо все источники, связанные с последующими событиями, о вхождении Хорезма в состав сасанидской империи не говорят. Да и в надписи в Пайкули, хорезмшах упоминается в начале перечня «принявших повеления» Нарсе и приславших к нему послов царей, следом за царем кушанов и... римским кесарем. Контекст многозначительный и скорее говорящий против, чем за реальную зависимость Хорезма от сасанидов.

Забегая вперед, мы должны сказать, что полное отсутствие сасанидских монет в обильном, собранном нами в Хорезме нумизматическом материале, не говорит в пользу претензий ранне-сасанидских источников.

Мы совершенно не имеем прямых свидетельств о судьбах Хорезма в период, когда северная граница сасанидской империи определенно фиксируется по Гургену и южным рубежам современной Туркмении и когда Средняя Азия к северу от этой границы оказывается в системе эфталитского государства (V — VI вв.).

Однако некоторые отрывочные и поздние свидетельства позволяют предполагать значительную роль Хорезма в истории Восточноевропейско-среднеазиатских степей в хуннскую эпоху.

Известный венгерский хронист Joh. Thwrocz сообщает среди прочих полулегендарных сведений об эпохе Аттилы, сохраненных венгерской традицией, о том, что сын Аттилы, Хаба, по возвращении в «Скифию» взял себе жену не из скифского народа, а из корозманов, соседнего со Скифией племени (I, XXIII, 95)39. То же свидетельство мы находим у другого хрониста Simona de Keza40.

Это свидетельство о связи хорезмийцев (ибо нет никакого сомнения в идентификации «Корозманов») с европейскими гуннами в V в. н. э., несмотря на свой полулегендарный характер, позднюю запись, не может нами игнорироваться, тесно увязываясь со всей предшествующей и последующей историей хорезмско-восточно-европейских связей.

Зато для II половины VI века, для времени, последовавшего за завоеванием эфталитских владений тюрками, мы имеем исключительно ценное византийское свидетельство о Хорезме. Я имею в виду сохраненное нам Менандром показание Земарха, посла императора Юстина к правителю тюрков Дизавулу (569 г.), проехавшего на своем пути через страну Холиатов или Хоалитов, уже давно и вполне закономерно отождествляемых с хвалиссами-хоразмиями41. [19]

Менандр сообщает очень существенный факт для истории внешнеполитического положения Хорезма этого времени. Дизавул, согласно этому свидетельству, отказал различным среднеазиатским правителям, добивавшимся у него разрешения на это, присоединиться ко второму тюркскому посольству, выезжавшему в Константинополь вместе с возвращающимся Земархом, но разрешил это правителю Хоалитов. Это позволяет заключить о сохранении суверенности Хорезмского государства после тюркского завоевания Средней Азии и о дружественных отношениях его с тюрками.

Вот, собственно, и все, что мы имеем достоверного из свидетельств письменных памятников по огромному периоду истории Хорезма до арабского завоевания.

Однако, как мы увидим ниже, более детальный анализ литературных источников дает возможность значительно пополнить эти данные.

Европейская историография Древнего Хорезма довольно обширна, хотя и далеко уступает историографии Согда и Бактрии.

Работ, посвященных специально древнему Хорезму, немного. Больше мы встречаем экскурсы, посвященные хорезмийским древностям в общих работах по истории и истории культуры Ирана и Средней Азии.

Из специальных работ назовем прежде всего Е. Sachau, «Zur Geschichte und Chronologie von Khwarizm (1873)42 и К. А. Иностранцева «О домусульманской культуре Хивинского оазиса» (1911)43. Кроме того, должны быть названы обстоятельные разделы по древней истории Хорезма в общих очерках истории Хорезма П. Лерха44 и Н. Веселовского45. Чрезвычайно содержательны, хотя по необходимости кратки, очерки о Хорезме в Realencyclopaedie Pauly-Wissowa (III, 2406 — 2408, Tomaschek) и Enzyclopaedie des Islam (Бартольд).

Мы не можем пытаться перечислить экскурсы по истории древнего Хорезма в общих трудах по Ирану и Средней Азии. Ниже мы не раз будем цитировать эти экскурсы. Как наиболее существенные, отмечу прежде всего, труды В. В. Бартольда «Сведения об Аральском море и низовьях Аму-Дарьи с древнейших времен до XVII века»46 и «К истории орошения Туркестана»47, капитальные труды W. Geiger'a — Ostiranische kultur in Altertum48 и Grundriss der iranischen Philologie II49 и, наконец, Eransahr Маркварта и его посмертный труд Wehrot und Arang50. Из новейших авторов значительный экскурс посвящает Хорезму W. W. Tarn в своей книге «Greeks in Bactria and India»51.

Для исторической географии древнего Хорезма (помимо уже упомянутых работ) большое значение имеет исследование M. J. de Goeje — Das alte Bett der52 Охus и A. Hermann — Alte geographie des unteren Oxusgebiets53, а также классические Sogdiana54 и Kritik d. altesten Nachrichten uber den skythischen Norden Томашека55.

Заслуга постановки вопроса о выдающейся роли Хорезма уже на заре истории древних народов Средней Азии и Ирана принадлежит крупному европейскому исследователю этого темного периода истории Среднего Востока — Маркварту56.

По мнению этого ученого, текст Авесты, лишь один раз упоминающий имя Хорезма (Михр-Яшт), заставляет предполагать, что эта страна, которой такое место отводит позднейшая пехлевийская традиция, скрыта в Авесте под другим именем. Легендарная Айрьянем Вэджо, (Айранвэж) Авесты, родина пророка Заратуштры, по мнению Маркварта, должна локализоваться именно в Хорезме, куда ведут и те географические черты, которыми характеризует эту область текст Вендидада (самая северная и самая холодная из областей расселения иранских народов). Гипотезу Маркварта, несмотря на сделанные Нельдеке57 возражения, принял другой крупнейший историк Средней Азии — В. В. Бартольд, писавший в своей статье о Хорезме в Энциклопедии Ислама, что: «Гипотеза Маркварта об Айрьянем-Вэджо — Хорезме имеет многое за себя»58. К этой гипотезе примыкают некоторые высказывания Томашека59 и Гейгера60. [20]

Впоследствии эту гипотезу разделяет безоговорочно или с некоторыми оговорками целый ряд крупных исследователей древней истории Иранских стран — Герцфельд61, Андреас62, Бенвенист63, Германн64, Тарн65 и др. Эта точка зрения вообще может считаться преобладающей среди сторонников восточной локализации родины зороастризма. Лишь немногие авторы пытаются локализовать Айрьянем-Вэджо в других областях иранского Востока — в частности, в Припамирских странах66. Одиноко стоит и недавняя, мало на наш взгляд обоснованная гипотеза К. В. Тревор об Айрьянем-Вэджо — Согде67.

К более широкой концепции Айрьянем-Вэджо приходит К. А. Иностранцев, помещая ее на востоке области расселения иранских народов: «Мы рассматриваем, — пишет он, — Айрианэм-Ваэджо Авесты, Айран — Вэдж парсийских авторов, как обширную территорию скифов-саков (кит. Сэ) за всю эпоху их миграций от крайних северо-восточных пределов Ирана, приаральских и прикаспийских степей до юго-восточных границ его, до Индии»68.

В своей посмертной работе «Wehrot und Arang» (1938) Маркварт снова возвращается к вопросу о роли Хорезма на заре истории и выдвигает гипотезу о существовании обширного Хорезмийского царства, в доахеменидский период господствовавшего над значительной частью Средней Азии и Хорасана, и лишь в результате персидского завоевания уступившего первое место Бактрии.

Крупный английский историк - эллинист В. Тарн69 в специальном экскурсе «Chorasmia» в своей большой монографии о греко-бактрийском царстве, целиком оставаясь на почве старой гипотезы Маркварта, также независимо от «Wehrot und Arang» приходит к мысли о господстве хорасмиев в доахеменидский период над Восточным Хорасаном и в имени п а с и е в (пасианов) Орабона хочет видеть п а р с и е в — хорасмиев, не только, по его мнению, сыгравших крупнейшую роль в низвержении власти греко-македонян в Бактрии, но и, в гораздо более ранний период, положивших основание самой персидской монархии.

Как мы уже отмечали в нашей рецензии на книгу Тарна70, нельзя во всем следовать здесь Тарну, но во многом, как и его предшественники, он безусловно прав, и это мы попытаемся показать ниже, в заключительной главе нашей книги.

Ниже мы попытаемся использовать имеющиеся в нашем распоряжении археологические данные для дополнительного выяснения правильности уравнения Айрьянем-Вэджо — Хорезм. Сейчас мы остановимся на другом вопросе, имеющем, с нашей точки зрения, еще большее значение, на вопросе о взаимоотношении Хорезма, Кангхи Авесты и Кангюя *** (Канцзюй) китайских источников

Вопрос о локализации Кангхи Авесты — Кангюя71 китайских источников нам представляется чрезвычайно существенным. Согласно пехлевийской традиции и Шах-Намэ, Кангдиз является ареной деятельности божественного героя Сиявуша, в хорезмийских преданиях являющегося родоначальником хорезмийской династии сиявушидов-афригидов, правившей в Хорезме, по ал-Бируни, с XIII в. до н. э. до конца X в. н. э. (Как мы увидим ниже, свидетельство ал-Бируни о непрерывной династической преемственности правящего дома Хорезма по крайней мере на протяжении всего I тысячелетия н. э. целиком подтверждаются нумизматическими данными). Пехлевийская традиция неизменно помещает Кангдиз рядом с Айранвеж, часто, по существу, не делая между ними различия72. Поэтому, я думаю, мы имеем немало оснований для того, чтобы рассматривать проблему Айрьянем-Вэджо и проблему Кангхи, как разные стороны одной проблемы.

По данным китайских источников, во II в. до н. э. Согдиана, Хорезм и Средняя и [20] Нижняя Сыр-Дарья составляют единое государство — Кангюй, центр которого был расположен в 2000 ли (около 1000 км) на СЗ от столицы Ферганы Гуйшаня (Касан)73.

Второй исходной точкой для определения локализации Кангюя является указанное тем же Чжан-цянем расстояние его от области аорсов-аланов (Яньцай), определяемое этим автором также в 2000 ли74. Нам представляется для этого времени маловероятной локализация Яньцай в Северном Прааральи.

Вся позднейшая история алан делает гораздо более правдоподобной определения местоположения центра Яньцай в Северном Прикаспии75.

Центр Кангюя, если базироваться на этих сведениях, мог лежать только на Нижней Сыр-Дарье или в Хорезме. Всякая другая его локализация нацело противоречила бы китайским данным.

Однако только уравнение Кангюй — Хорезм делает понятным указание Цянь-Хань-шу, что Аньси (Парфия) «на севере граничит с Кангюем»76.

Характерно, что в то время как Кангюй неизменно фигурирует в китайских источниках, как могущественное и обширное государство, расцвет которого явно падает на время до юечжийского завоевания Бактрии 140 — 130 гг. до н. э. и последующих гуннских походов на запад, как государство, охватывающее почти всю территорию нынешнего Узбекистана с Каракалпакией и ЮЗ Казахстана, — а н т и ч н ы е  а в т о р ы  р о в н о  н и ч е г о  н е  з н а ю т  о  К а н г х е — К а н г ю е. Мы не найдем этого имени не только в повествованиях о событиях в Средней Азии у Геродота, Полибия, Страбона, Трога Помпея и других, н о  д а ж е, в сухих перечнях имен городов, областей, рек и племен у Плиния и Птоломея. При всей фрагментарности этого материала, его совершенно достаточно для того, чтобы с полной уверенностью заключить, что государство Кагха-Кангюй античным авторам под этим именем не было известно. Но не знать его они, конечно, не могли — слишком крупную историческую роль оно играло как раз в ту эпоху, к которой восходит большинство дошедших до нас античных сведений.

Единственный античный источник, в котором можно усмотреть указание на имя Кангюй, в высшей степени показателен. Это — сведения, даваемые Аммианом Марцелинном о расселении аланов, почерпнутые этим писателем, несомненно, из аланской информации.

По Аммиану, на востоке, «parte alia propre Amazonum sedes Halani sunt orienti adclines, diffusi per populosas gentes et amplas, Asiaticos vergentes in tractus, quas dilatari ad usque gangen accepi fluvium interessantem terras Indorum mareque inundantem australe» (XXXI.16).

Если мы вспомним, что по китайским источникам юго-восточная граница расселения алан примыкает к К а н г ю ю, и что к Индийскому Гангу их территория никакого отношения не имеет, в «Г а н г е» Аммиана можно видеть только Кангху — Кангюй.

А если мы вспомним приведенное выше свидетельство Бируни, локализующее древние поселения алан к западу от Хорезма, нам представляется — не останется сомнений в том, что под рекою Гангом, впадающей в Ю ж н о е море с учетом географических представлений аланских информаторов Аммиана, здесь можно разуметь лишь Кангхскую реку, впадающую в Аральское м о р е,  т. е.  А м у- Да р ь ю.

Не менее характерно и то, что если Авеста знает Кангху — ее совершенно не знают памятники персидской клинописи.

Единственным выводом отсюда может быть то, что и персы, игреки, и римляне знали Кангху-Кангюй под другим названием. На путь поисков этого названия вступил ряд исследователей. Так, Гутшмид77 отождествлял народ Кангюй с сакараваками античных авторов. Эту точку зрения с оговорками принимает и Тарн78. В экскурсе I нашей книги мы вернемся к этой идентификации.

Авеста упоминает Кангху только один раз (Ардвисур-Яшт V, XIV — 54). Ввиду интереса, представляемого для нашей темы этим текстом, приведем его целиком: [22]

 «Дай мне, о святая и благодетельная Ардвисура Анахита, победить Урва Хунава Весхаки у ворот Кшатрасаока, ближайших к Кангхе высокой и священной, чтобы я разгромил страны Турана...»

Так обращается к Ардвисуре Туса, «ездящий на колеснице», один из каянидских героев.

Уже Е. Sachau принадлежит заслуга установления тождества Урва Авесты и последующего Урге(нч)а — идентификация, прочно обоснованная законами древнеиранского консонантизма (Урва — Урга ср. Vehrkana — Гиркания)79.

Оформление текста мне не представляется особенно древним. Против этого говорит упоминание в нем хуннов, проникновение которых в Среднюю Азию датируется II — I в. до н. э. Вероятнее всего предположить здесь модернизирующую переработку текста древнего гимна, вводящую нас в обстановку борьбы кангхского царства с хуннами в I в. до н. э. — вряд ли позднее. Если это так, то Урва — Ургенч был в это время оккупирован хуннскими правителями, которые, как мы знаем, около этого времени подчинили себе Яньцай — область аланов, охватывающую степи, начиная с Приаралья и далее на запад, до Северного Кавказа.

Предлагаемая нами, таким образом, датировка последней редакции приводимого текста не снижает, впрочем, возраста его первоначального ядра. Против этого говорит упоминание «ворот Кшатрасаока», совершенно прозрачно переводящихся как «ворота Царствующих Скифов». Локализация царских скифов общеизвестна, как и их дата. Поэтому я склонен думать, что текст в первоначальной редакции может быть датирован временем не позднее VI в. до н. э., — временем отмечаемой Геродотом борьбы царских скифов с массагетами где-то в районе Аракса (Аму-Дарьи, см. по этому вопросу ниже).

Если учесть отнесение Страбоном (XI,8,8) хорасмиев к массагетским племенам, становится весьма вероятным локализовать эти события на СЗ от Хорезма, близ Урвы-Ургенча, и видеть в «воротах Царских Скифов» — могучие обрывы Устюрта, степями которого должны были следовать на запад царские скифы после поражения их хорасмиями-массагетами.

Кангха, ближайший к «воротам Царских Скифов» город авестийского мира, его северозападный форпост. Для нас в этой связи важно выяснить место, занимаемое авестийской Урвой-Ургенчем и китайским Юегянь-Ургенчем в географических представлениях древних. Нельзя ли действительно Урву и Юегянь отождествить с Хорезмом, как это делают все без исключения писавшие об этом авторы и искать Кангху где-то по близости от Хорезма, но вне его (Бухара? Нижняя Сыр-дарья?). Против этого говорит, мне думается, вся позднейшая история политико-географических отношений в Хорезме. Хорезмийские предания ничего не знают о древнем левобережном центре Хорезма. Сказания, передаваемые Бируни, ал-Макдиси и Якутом, неизменно говорят о Кяте, как древнейшей столице страны. Кят у ранне-средневековых авторов — это «город Хорезм». Слово Кят (Кяс) значит просто «город» — древний термин, продолжавший во времена Якута жить как нарицательное имя развалин древних городов (см. эпиграф к настоящей главе). Вплоть до Якута арабские географы дискутируют вопрос — что такое Хорезм — имя города (Кята) или имя страны.

У нас нет никаких данных ни письменных, ни археологических, для предположения о том, что на рубеже X — XI вв. Ургенч возвращает себе некогда отнятое у него Кятом место. Наоборот, традиция неизменно подчеркивает, что в лице Ургенча мы имеем новую столицу. Характерно, что в VIII — X вв. мы видим противопоставление резидировавших в Кяте хорезм-шахов афригидской династии и «эмиров Ургенча». Арабские источники нигде не говорят о том, что разделение Хорезма на Верхний и Нижний возникло только в результате арабского завоевания. Наоборот, есть все основания предполагать, что это деление восходит к глубокой древности.

В таком случае и Урва Авесты и Юегянь китайских источников — названия не Хорезма в собственном смысле, а самостоятельного Нижнехорезмского Ургенчского владения. Хорезм не назван таким образом у Чжан-цяня в Ши-цзи и Цянь-Хань-шу, если не предположить, что его имя скрывается за термином Кангюй. А ближайшим к Урве и «вратам Царских Скифов» пунктом авестийского правоверия может быть только верхний Хорезм, Хорезм par excellence.

Нам представляется таким образом наиболее вероятным предположение, что термин Кангха равнозначен термину Хорезм. В пользу этого говорит следующее:

1. В то время как античные и древнеперсидские источники знают только Хорезм, не зная Кангхи, китайские источники Ханьского времени, так же как индийские, знают только Кангху, не зная Хорезма. Напротив, восходящие к местной традиции Авеста, Бундахишн и другие пехлевийские тексты знают и К а н г х у и Хорезм, причем то и другое упоминается в разных текстах (Кангха — в Ардвисур-яшт, Хорезм — в Михр-яшт и т. д.).

2. Пехлевийская традиция и Шах-Намэ связывают деятельность Сиявуша с Кангхой (Кангдиз, Канг-и-Сиявуш). Хорезмийская традиция связывает деятельность Сиявуша с Хорезмом, причем Хорезм является областью, [23] где действительно до X века правил царский дом Сиявушидов.

3. Согласно Тан-шу среднеазиатские городские царства составляли конфедерацию под именем области Кан, в которую входили Бухара, Вардана, Кабудан, Ташкент, Маймург, Кушания, Кеш, Хорезм, т. е. вся область древнего Кангюя. По показанию Табари, такая конфедерация действительно существовала и цари входивших в ее состав государств съезжались на совет в «один из городов близ (города) Хорезма», т. е. в Хорезмской области.

4. Авеста считает Кангху ближайшим пунктом к Урва (Ургенчу). Таким пунктом может быть только главный город собственно Хорезма.

5. Пехлевийские тексты связывают Кангдиз с Айрьянем-Вэджо, отождествлённым Марквартом с Хорезмом. В различных текстах местом древнейшей оседлости иранцев после перехода ими «моря Вурукаша» оказывается то Хорезм, то Кангдиз.

6. Имя Кангха, наконец, сохранилось в Средние века в именах соседних с Хорезмом кочевых племен — к а н г л ы на севере и на северо-востоке (Нижняя Сыр Дарья — Волга) и печенеги — к а н г а р — на северо-западе от Хорезма (Устюрт).

Константин Порфиродный, De Adm. Imp. XXXVII пишет: «Должно знать, что печенеги именуются Кангар (***), но не все, а только народ трех округов: Явдвиирти (в первом списке в начале главы Иртим), Кварцицура (в первом списке Цур) и Хавуксингила (в первом списке Гила; в первом списке эти три имени стоят на первом месте. С. Т.), как храбрейшие и благороднейшие из других, ибо это обозначает прозвание «Кангар».

Ср. XXXVIII, где говорится о войне печенегов «раньше называвшихся Кангар (ибо это наименование применялось у них в отношении к благородству и доблести)», с хазарами и об отступлении их в результате поражения хазарами в землю турков (венгров).

Маркварт80 об имени *** Константина Багрянородного говорит: «Kangаr bedeut somit «Leute von Kang» (vom unteren Jaxartes)»,ничем однако не мотивируя свою локализацию страны Kang. Между тем обращает на себя внимание следующее: ни одним источником восточные группы печенегов (тюркские печенеги) не локализуются на нижней Сыр-Дарье и вообще к востоку от Хорезма. Наоборот, все говорят об их местоположении на северо-запад от Хорезма.

Для вопроса о хорезмийско-печенежских отношениях помимо приведенного выше печенежского «Ховалис-мусульманин» интересно свидетельство Константина Порфирородного81:

«Должно знать, что по сю сторону реки Днепра, в стороне, обращенной к Булгарии; у переправ через эту реку имеются опустевшие города: первый город, называемый у печенегов Белым, вследствие того, что камни его кажутся белыми, второй город Т у н г а т ы, третий — Кракнакаты, четвертый — С а л м а к а т ы, пятый С а н к а т ы, шестой Г и з у к а т ы. В самых зданиях этих древних городов встречаются некоторые признаки церквей и кресты, высеченные в туфовых камнях. Вследствие сего существует у некоторых предание, что некогда там жили Ромеи».

Из контекста ясно, что эти печенежские названия были даны уже разрушенным мертвым городам. В этой связи весьма важно отметить нарицательное значение слова *** в хорезмийском у Якута (IV. 222) «развалины в пустыне», букв. «стена в пустыне, ничем не окруженная», при сохранении древнего значения «город» в собственном имени древней столицы Хорезма — Кята. Нам представляется несомненным, что в печенежском kat — «развалины» мы имеем ранне-средневековое заимствование из хорезмийского.

Уже П. Голубовский82 сближает имя Кангар с именем Канглы. Надо при этом заметить, что последнее имя по Махмуду Кашгарскому83 имело то же самое нарицательное значение, что и Кангар у Константина Порфирородного:

«Канглы у кыпчаков — наименование важного лица».

***

По Вильгельму де Рубруку84 земля «Канглы» начинается непосредственно за Волгой; Рубрук попадает туда вскоре после того как покинул ставку Сартаха: «На второй день после Воздвиженья Святого креста мы выехали, причем у нас троих было 2 вьючные лошади и мы ехали не переставая в восточном направлении вплоть до дня праздника Всех Святых. И по всей этой земле и еще дальше жили Канглы, какие-то родственники К о м а н о в. К северу от нас была Великая [24] Булгария, а к югу вышеупомянутое Каспийское морей.

О соседстве Канглы (Кангитов) с Хорезмом, к которому они примыкают с северо-запада, говорит и Плано Карпини:

«Из земли Кангитов мы въехали в землю Бисерминов. Эти люди говорили и доселе еще говорят команским языком, а закона держатся Саррацинского. В этой земле мы нашли бесчисленные истребленные города, разрушенные крепости и много опустошенных селений. В этой земле есть одна большая река, имя которой нам неизвестно; на ней стоит некий город, именуемый Янкинт (Janckint), другой по имени Бархин и третий, именуемый Орнас (Ургенч. С. Т.), и очень много иных, имена которых нам неизвестны. У этой земли был владыка, которого звали Высокий Султан (Хорезм-шах. С. Т.), он был умерщвлен татарами со всем своим потомством, собственное имя его нам неизвестно»85.

Вряд ли нужно говорить, насколько антиисторической является попытка верное само по себе сопоставление Кангюй—Канглы трактовать в плане превращения древних кангюйцев в «тюркское племя канглы»—трактовка, привившаяся у некоторых авторов с легкой руки Аристова86 и Бронникова87. К сожалению, это мы находим и в недавно вышедшей и «Истории Казахской ССР»88, где в совершенно бездоказательной форме «канглы» и усуни фигурируют в качестве «тюркских народов». На карте на стр. 60 того же сочинения дана ни с чем несообразная локализация этих мифических «канглы» III—I вв. до н. э. от Средней Сыр-Дарьи до... Балхаша.

Бесспорно имя «Канглы» является поздним переоформлением тюркским суффиксом более древнего «Кангар» и, как я последний обозначает «люди Кангхи», т. е. имя средневекового племенного союза восходит к древнему имени страны.

Из существующих гипотез о локализации Кангхи (Бухара, Ташкент, Нижняя Сыр-Дарья, Восточный Туркестан)89 ни одна не может мобилизовать в свою пользу достаточного количества аргументов. Бухара и Ташкент не отвечают географическим показаниям китайцев. Нижняя Сыр-Дарья, при наличии значительного количества развалин, нигде не дает картины, хоть сколько-нибудь напоминающей Хорезм. Разбросанные культурные оазисы Нижней Сыр-Дарьи вряд ли могли явиться базой для создания обширной рабовладельческой империи. Скорее можно предположить, что как и в Средние века, эта область входила в ближайшую сферу политического влияния Хорезма и, возможно, ее укрепленные поселения и города являлись Хорезмийскими колониями. Широкая колонизационная деятельность согдийцев в эллинистическую и последующую эпохи в Семиречьи и Восточном Туркестане позволяет предполагать аналогичную деятельность хорезмийцев, что является особенно вероятным в свете приведенных выше данных о хорезмийской колонизации в раннем Средневековьи. Однако окончательно решить этот вопрос мы сможем лишь после проведения археологических работ на Нижней Сыр-Дарье.

Все вышеизложенное заставляет нас притти к выводу, что Кангха и Хорезм являются синонимами, причем первый термин, невидимому, первоначально обозначавший «область дельты»90, в местном словоупотреблении получил значение политического термина, употреблявшегося для наименования всей совокупности подчиненных Хорезму областей и правящей ими династии, восходящей к Хорезмийским сиявушидам, в то время как второй сохранил значение более узкого термина для обозначения [25] первоначального ядра Кангхско-Хорезмского государства91.

Предлагаемая конструкция, конечно, является пока только гипотезой. Здесь мы ограничиваемся только историко-литературными аргументами для ее обоснования.

Ниже мы не раз вернемся к ней в связи с нашими археологическими данными и надеемся, что к концу нашей книги она станет чем-то большим, чем гипотеза.

Несмотря на то ,что уже во времена Чжан-цяня восточная и южная окраина Кангюя оказалась под гегемонией его могущественных соседей— хуннов на востоке и юечжи на юге, Кангюй продолжает играть в политической жизни Средней Азии выдающуюся роль. По данным Чжан-цяня, Кангюй имеет до 90.000 «натягивающих лук». Цянь-Хань-шу увеличивает эту цифру до 120.000 человек (при 600.000 душ населения). Если мы учтем, что по данным того же источника войско Больших Юечжи не превышало 100.000, то эта цифра, со всеми поправками на преувеличение, окажется достаточно внушительной.

Во время китайского похода на Фергану приближение кангюйских союзных войск вынудило китайского полководца снять осаду с Ферганской столицы92.

В 36 г. до н. э. Кангюй оказывается базой для шаньюя западных хуннов Чжичжи в его борьбе с Китаем. Заключительный акт этой борьбы происходит на территории Кангюя, куда вторгаются китайские войска Гань-янь-шоу и Чень-тхана. Повидимому, Кангюй активно участвует в этой борьбе, потому что при императоре Чен-ди, видимо, вследствие военного разгрома, правитель Кангюя оказывается вынужденным послать в заложники к китайскому двору своего сына. Однако Цянь-хань-шу подчеркивает, что и после этого правитель Кангюя продолжает держать себя по отношению к Китаю как независимый государь. «Кангюй, — пишет наместник Го-шун в своем донесении двору, — горд, дерзок и никак не соглашается делать поклонение перед нашими посланниками. Чиновников, посылаемых к нему от наместника, сажает ниже усуньских послов».

Наместник объясняет посылку к китайскому двору сыновей кангюйского царя своекорыстными целями последнего, заинтересованного торговлей с Китаем. Наместник в силу этого настаивал на разрыве сношений с Кангюем, на что, впрочем, правительство Китая не пошло. Цянь-Хань-шу вынуждена констатировать, что Кангюй «не зависит от наместника»93.

Безотносительно от решения поставленной нами проблемы Кангюй = Хорезм, вхождение Хорезма в состав Кангюйского государства является фактом бесспорным. В соответствии с этим, подчинение на рубеже христианской эры Кангюя империи кушанов должно быть расширено и на Хорезм. На это указывают и данные китайских источников, согласно которым правившая в Хорезме в период династий Суй и Тан династия, как и династии Согда и Шаша, происходила от «Больших Юечжи», т. е. от кушанских царей. В соответствии с этим новейшие исторические атласы включают Хорезм в границы Кушанской империи (ср. A. Hermann, Political and Commercial Altae of China). Никаких конкретных фактов всего этого периода истории Хорезма письменные источники нам не сохранили, если не считать отрывочных данных в истории Младших Хань.

Если верно отождествление Кангюй = Хорезм, то из этой хроники мы можем извлечь не мало существенного. Прежде всего нужно отметить, что Кангюй, как самостоятельный объект для описания, в посвященном «Западным странам» разделе этой хроники, не фигурирует. Это будет понятно при принятии предположения, что около начала н. э. Кангюй политически вошел в империю Кушанов. Однако существовать он не только не перестал, но и развил значительную внешнеполитическую активность, направленную, однако, не на юг и юго-восток, где он сам выступал в качестве вассала могущественных кушанов, а на северо-запад, в область аорсов (Яньцай-Аланья), подчинив себе эти прежде независимые племена и обложив данью население вплоть до Приуралья, откуда от племен Янь в Кангюй поступала пушнина (см. выше). Таким образом в начале н. э. как бы предвосхищается ситуация VIII — X вв., когда Хорезм, утратив свои позиции на юге, [26] развивает особенно активную деятельность на северо-западе.

Во всяком случае сказанного достаточно, чтобы составить представление о том, насколько существенным узлом историко-этнографических и историко-политических проблем является древний оазис Нижней Аму-Дарьи.

Решение этих проблем в течение десятилетий оставалось замкнутым в заколдованный круг тем скудным набором литературных источников, которым наша наука располагала.

Нужно было разорвать этот круг. Сделать это могла только археология.

Автор и его сотрудники и стали тем отрядом советских археологов, на которых была возложена эта почетная и ответственная задача.

1 Якут, изд. Wustenfeld, II, 486, МИТТ 1, стр. 421.

2 Якут, II, 481, МИТТ 1, 449.

3 Худуд ал-Алем, 256, МИТТ 1, 26.

4 ВGА 1, 299. МИТТ 1, 178.

5 Путешествие ибн-Фадлана на Волгу. Л., 1939, 200 б.

6 Разрядка наша. С. Т.

7 ВGА II, стр. 325. МИТТ 1, 202.

8 ВGА 1, 305. МИТТ 1, 180. Ср. Бартольд, Туркестан, 245 сл.

9 Там же. Разрядка наша. С. Т.

10 Тан-Шу ССХХI в. Ср. Chavannes, Documents, стр. 145.

11 Путешествие ибн Фадлана на Волгу. Перев. под ред. акад. И. Ю. Крачковского. М. — Л., 1939, стр.77.

12 Macoudi, II, 10 сл.

13 Известия ал-Бекри, изд. Куника и Розена, текст 43, перев. 60.

14 Плано Карпини V, § III, 4, перев. Малеина, 24.

15 BGА II, 281, 9 сл. Ср. также Гаркави «Сказания мусульманских писателей о славянах и русских», Спб, 1870, стр. 219.

16 «Я слышал, что ал-Мамун нашествовал на них (хазар) из Джурджании (Ургенча), победил их и обратил их к исламу. Затем слышал я, что племя из Рума, которое зовется Рус, нашествовало на них и овладело их страною». Цит. по Гаркави, стр. 282.

17 Sharaf az-Zaman Tahir Marvazi on China, the Turks and India, by W. Minorsky, London, 1942, стр. 36 (transl), 23 (texte), 118 (comm).

18 ЗВО IX, 1896, стр. 262 сл.

19 СВ 1940, 1, стр. 39.

20 Известия Всес. Геогр. Общества, 1943, № 6.

21 Весьма вероятно, что под «салтанами за землями», упоминаемыми в «Слове о Полку Игореве» (в обращении к Галицкому Ярославу Осмомыслу: «Стрелявши с отня злата стола салтани за землями. Стреляй, господине, Кончака, поганого кощея, за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святославлича»), нужно разуметь хорезмшахов, носивших, как известно, титул султанов и в XII веке выступавших на мусульманском Востоке в качестве султанов par excellence.

22 В. В. Бартольд. Туркестан II, 274.

23 Там же, стр. 180.

24 Tabari II, 394.

25 BGA VII, 299.

26 Нершахи. История Бухары. Ташкент, 1897, Лерх. Монеты бухархудатов, ТВО XVIII, 58.

27 ВДИ, 1941, № 1, стр. 192 — 196.

28 Е. West. Pahlavi texts I (Bnd. XVII), Sacred books of the East V, Oxford, 1880, 61 — 65.

29 Иностранцев, цит. соч., 298.

30 ВGА V, 324. Иностранцев, цит. соч., 297.

31 Ср. F. Konig. Der Falsche Bardija. Klotho 4, Wien, 1938, стр. 133.

32 Ed. Meyer. Der Papyrusfund von Elefantine. Leipzig, 1912, стр. 28.

33 В. В. Бартольд. Восточно-иранский вопрос. ИРАИМК II, 1922, стр. 365.

34 IV, 15, 4.

35 VIII, 1, 8.

36 А. Gutschmid. Geschichte Irans. Tubingen, 1888, стр. 10.

37 Бартольд. Сведения об Аральском море. Ташкент, 1902, стр. 2.

38 Herzfeld. Paikuli, стр. 119.

39 G. Schwandter. Scriptores rerum Hungraricarum, I, Vindobonae, 1766.

40 Propter quod e Scitio uxorem non accepit, sed traduit de gente Corosmina. Simonis de Keza Gesta Hunnorum 4. Rerum Hungaricarum Monumenta Arpadiana I, Scriptores ed. Endlicher, Sangalli, 1848, стр. 101.

41 Berch. Khiva. SPB 1873, стр. 24 — 25. И. В е с ел о в с к и й. Очерк историко-географических сведений о хивинское ханстве. СПБ. 1877, стр. 18 — 19. В. В. Б а р т о л ь д, Свед. об Аральском море, стр. 29 — 30, приводя мнение Лерха, пишет: «Однако, при последнем объяснении остается непонятным целый ряд подробностей рассказа, именно слова о продолжительности странствования от берегов реки (***, ***, которую Лерх считает Аму-дарьей. С. Т.) до озера; о двенадцати днях пути вдоль берегов последнего; о песчаном характере этих берегов (как известно, такой характер имеет только восточный берег Арала)».

42 Stz. Ber. der Wiener Ak.der Wiss. Phil. Hist. Classe, В 73.

43 ЖМНП, 1911, февраль, стр. 284 ел.

44 P. Lerch. Khiva oder Kharezm, seine historische und geographische Verhaltnisse, 1873.

45 H. В е с е л о в с к и й. Очерк историко-географических сведений о Хивинском ханстве. Птб. 1877.

46 ИТОИРГО IV, Научные результаты Аральской экспедиции. Ташкент, 1902. ,

47 СПБ, 1914.

48 Erlangen 1882, стр. 29 — 30.

49 Стр. 392 — 393.

50 Leiden. 1938.

51 Cambridge, 1938.

52 Leiden, 1875.

53 Berlin. 1914. AK Ges. d. Wiss. zu. Gottingen Ph. h. Cl. NG, XV, № 4.

54 Centralasiatische Studien I SB WAW Ph. h. Cl, B. LXXXV1I, 1887, стр. 172 ел.

55 SB WAW Ph. h. Cl, B. CXVI, 1888.

56 Eransahr, nach der Geographic d. Moses Xorenac'i Abh. d. Ges. d. Wiss. zu Gott. Ph. h. Cl IV, F III, 1901, стр. 155.

57 Рецензия в ZDMG. 1902.

58 Enzyclopaedie des Islam, статья Khwarizm.

59 PW, статья Ariakai II, 811 — 812.

60 Grundriss d. Iran. Philologie II, стр. 401.

61 Arch. Mitteilungen aus Iran 1, стр. 104. В своих последующих работах Герцфельд, впрочем, трактует Айрьянем-Вэджо шире, связывая это имя со всей территорией «Русского Туркестана». См. Iran in the Ancient East, L. 1941, стр. 191.

62 Доклад Andreas на Копенгагенском конгрессе ориенталистов 1909. Цит. по А. Hermann. Alte Geographie d. Oxusgebiets, 43.

63 Е. Benveniste. L'Eranvez et l'origine legendaire des Iraniens. ВSOS VII, 2, стр. 265 — 274.

64 Аlte Geographie d. unteren Oxusgebiets, стр.43 — 44.

65 Grecks in Bactria and India, стр. 478 сл.

66 Эту точку зрения разделяли Риттер, Масперо, Дройзен. Ср. Иностранцев, цит. соч., стр. 313 — 314.

67 К. В. Тревер. Гопатшах — пастух-царь. ТОВЭ II, стр. 80. Насколько нам известно, в последнее время этот автор начинает, впрочем, склоняться к хорезмий-ской гипотезе.

68 Цит. соч., стр. 316. В сущности к этой точке зрения примыкает указанный выше взгляд Герцфельда в его книге 1941 г.

69 W. Tarn. Цит. соч., экскурс II, стр. 478 — 488.

70 ВДИ, 1040, № 4.

71 Идентификация Кангхи Авесты, Кангюя китайцев и Кангдиза пехлевийской традиции и Шах-Нам. давно принято в литературе. Ср. В. В. Бартольд История культурной жизни Туркестана, стр. 5.

72 Бундахишн локализует Кангдиз в районе озера Вурукаша, отождествляемого многими авторами с Аралом, а Минохиред прямо помещает его на границах Айранвэжа, объединяя таким образом проблему Кангхи — Хорезма и Айрьянэм-Вэджо — Хорезма в одно целое. W. Geiger. Ostiransche Kultur in Altertum. Erlangen 1882, стр. 52; М. Reinaud. Geographie d'Aboulfida. Paris 1848 1 ССХV и М. Е. Массон. Загадочное городище Канка. СОНАТ. 1934. № 10 — 11, стр. 110 сл. Е. Т. Смирнов. Развалины города Канка. Прилож. к прот. № 4 ПТКЛА 1901, стр. 164 — 184.

73 «Кангюй лежит почти в 2000 ли от Давани на северо-запад. Это кочевое же владение в обычаях совершенно сходно с юечжи; имеют до 90.000 воинов. Кангюй смежен с Даваныо и по своей слабости признает над собой на юге власть юечжи, на востоке — власть хуннов» (Иакинф, Собр. свед. III, 6).

74 «Яньцай лежит почти в 2000 ли от Кангюя на СЗ. И это кочевое владение в обычаях совершенно сходно с Кангюем. Войска более 100.000. Лежит при большом озере, которое не имеет высоких берегов. Это есть северное море». (Там же.)

75 Ср. также данные истории младших Хань, которые, совершенно не соответствуя Приаралью, явно указывают на Северный Прикаспий и Южное Приуралье. «Владение Янь лежит от Яньцай на север, состоит в зависимости от Кангюя, которому подать платит кожами зверков мышиной породы».

«Владение Яньцай переименовалось Аланья, состоит в зависимости от Кангюй. Климат умеренный. Много сосны, ракитника, ковыля. Обыкновения и одеяние народа сходны с кангюйскими» (Собр. свед. III, стр. 121). Хоу-хань-шу CXVIII, стр. 13а.

76 Собр. свед. III, стр. 53.

77 Gesch, Irans, стр. 58, 70 — 73.

78 Tarn, цит. соч., стр. 291.

79 Zur Gesch. und Chron., I.

80 J. Marquart. Uber das Volkstum der Komanen, стр. 26, прим. 2. Ср. Chronologie Allturk. Inschr., стр. 10.

81 De Adm. Imp. XIV; ИГАИМК 91, стр. 16. См. там же прим. 51, стр. 60. Ср. также Ласкин, прим. 10, стр. 214 — 223; Брун. Зап. Вост. Общ., т. III, стр. 351 — 353.

82 Об Узах и Торках, ЖМНП 1884, стр. 19 — 20.

83 III, 2, 980,

84 Перев. Малеина, стр. 101. Ср. стр. 102. Ср. также стр. 95.

85 Плано Карпини, пер. Малеина, стр.51.Снова упомянутая выше ошибка Карпини, помещающего Янгыкент и Ургенч на одной реке.

86 Живая старина, 1894, III — IV.

87 Зап. Моск. Арх. Ин-та XXXV, 1914.

88 Под ред. Абдыкалыкова и Панкратовой, Алма-Ата. 1943, стр. 47 и сл.

89 Лассен (Indische Alterthumskunde 1, стр. 1023) локализует Канка Магабхараты в Тибете, В. В. Григорьев (О скифском народе саках, стр. 43) в Восточном Туркестане. По Раулинсону (JRAS X) Канг-Ташкурган. Юсти (Beitrage d. Alt. Geogr. Persiens, стр. 11) помещает его в районе Ташкента. Дармстетер, приводя это определение как наиболее распространенное, указывает на возможность локализовать Канг-Кангдиз, исходя из легенд Нершахи — в Бухаре, а при учете преданий ал-Бируни — в Хорезме. Бартольд (Ист. культурн. жизни, стр. 5) локализует Кагнху-Кангюй на средней Сыр-Дарье.

90 Раулинсон вводит в «Канг» пехлевийскую основу со значением «небо» (JRAS X, стр. 146 и 321).

Однако эта гипотеза представляется нам натянутой. Я думаю, что истину надо искать в другом направлении. Герцфельд, не анализируя самого термина, приводит интересное указание, что этим же именем (Kang, Miyan-i-Kang) называлась дельта Гильменда, заселенная, как мы попытаемся показать ниже, родственными хорезмийцам племенами (Е. Herzteld. Altpersische lnschritten. Berlin 1938, стр. 226). В этой связи интересно привлечь и имя великой индийской реки Ганга, с которым древнеиндийская традиция в первую очередь ассоциирует представление о крайней разветвленности. Все это заставляет меня искать этимологию слова «канг» в широко распространенном в индоевропейских языках корне, откуда и «канал», «канава». Ср. новоперсидск. *** «копать», «рыть». М. Е. Массон, со слов Я. Г. Гулямова, отмечает (СОНАТ 1934, № 10 — 11, стр.119, прим. 20), что термин К а н — как составной элемент названий арыков встречается в Бухаре — ср. «Кан Абу Муслим» — канал Абу Муслима. Ср. также «Канарык» — имя двух каналов близ Ташкента.

91 По этимологии Клипорта и Лерха Хорезм—«Низменная», resp. «Плодородная земля». Юсти и Шпигель трактуют имя Хорезма иначе: «Schlechtes, unfruchtbares Land». Напротив, Бюрнуф, Захау и Гейгер переводят «Futterland, Fruchtland» (Tomaschek PW Chorasmia 2407). Нашу точку зрения на происхождение имени «Хорезм» (Hvairizem) мы попытаемся сформулировать и обосновать ниже.

В топонимике мы встречаем название Канка, как имя городища в западной части долины Ангрена в 9 км от впадения ее в Сыр-Дарью, обследованное (1896 г.) Е. Т. Смирновым и в 1934 г. М. Б. Массоном (ПТКЛА 1901, стр. 164  сл. СОНАТ 1934, № 10—11, стр. 109  сл.). По данным последнего, это городище восходит к домусульманскому времени, хотя расцвет его жизни падает на IX—X вв. н. э. Близ этого городища расположен канал, носящий название Канарык. По определению Массона (там же, стр. 117), это городище может быть отождествлено с Хараш-кятом ал-Истахри и ибн-Хаукаля. Не исключено, что имя, данное окружающим населением, восходит к речи древних соседей Кангхи-Кангюя, обозначивших так одну из приграничных крепостей последнего. Характерно, что имя Канга мы встречаем и на другой границе Кангюйского царства — в имени Канга-Дарьи, самого южного из рукавов древней Сары-камышской дельты Аму Дарьи.

92 Собр. свед. III, стр. 27—28.

93 Собр. свед. III, стр. 56 — 58.

II. «ЗЕМЛИ ДРЕВНЕГО ОРОШЕНИЯ» И ХОРЕЗМСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

1937-1940 гг.

Приведенные эпиграфом к настоящей главе строки из Якута и ал-Бируни представляют большой интерес. Они свидетельствуют (и это подтвердили наши исследования) о том, что в XI и в XIII веке цветущий оазис Хорезма был окружен многочисленными развалинами, время происхождения которых терялось во мгле столетий. Уже тогда пустыня на подступах Хорезма носила облик той своеобразной призрачной страны, которую сейчас пересекает путешественник, прежде чем увидеть стройные стрелы хорезмийских тополей, поднимающихся над темной зеленью садов.

Пустыня, окружающая оазис Хорезма с запада и востока, — странная пустыня. Между тяжелыми грядами песков, среди гребней барханных цепей, на вершинах пустынных пестрых скал отрогов Султан-уиз-дага, на обрывах Устюртского Чинка, на плоских розоватых поверхностях такыров, — повсюду, на площади сотен тысяч гектаров, мы встречаемся со следами человеческой деятельности. Это — двойные линии обветренных бугров, пунктиром тянущиеся на десятки километров — остатки обочин древних магистральных каналов, шашечный рисунок оросительной сети на такырах. Это покрывающие такыры на протяжении десятков квадратных километров бесчисленные обломки керамики, то красной гладкой и звонкой, то грубой красновато-коричневой, то многоцветной поливной, фрагменты меди, железа, наконечники древних трехгранных бронзовых стрел, серьги и подвески, браслеты и перстни, среди которых можно нередко найти геммы с изображением всадников, грифонов и гиппокампов, терракотовые статуэтки мужчин и женщин в своеобразных одеждах, фигурки коней и верблюдов, быков и баранов и монеты с изображениями царей в пышных уборах на одной стороне и всадников, окруженных знаками древнего алфавита, — с другой. Это остатки древних жилищ, поселений, городов. Иногда это лишь слабые следы на блестящей поверхности такыра — остатки планировки древних жилищ, красноватые кольца некогда врытых в землю и срезанных в уровень с такыром пифосов-хумов. Иногда это целые мертвые города, селения, крепости, замки, развалины целых, некогда населенных районов, постройки которых поднимают на 10 — 12, а то и на 20 метров над руслами сухих, развеянных ветром и занесенных песком каналов свои суровые стены с узкими щелями стреловидных бойниц, грозные башни, круглые и стрельчатые арки порталов.

Я никогда не забуду того впечатления, когда однажды после тяжелого перехода через пески я со своими спутниками — рабочим казахом и фотографом Е. А. Поляковым — вышел на пространство Ангка-калинских такыров. У ног наших верблюдов, у подножия пройденных песчаных холмов, расстилалась гладкая глиняная равнина, покрытая багряной россыпью античной керамики. А над ней поднимался квадрат серовато-розовых сырцовых стен, покрытых частыми высокими щелями стрельчатых бойниц, с прямоугольными башнями по углам и посредине пролетов.

Крепость, простоявшая больше полутора тысячелетий, казалась покинутой только вчера.

Наш маленький караван прошел между мощными пилонами ворот, внутрь прохода которых тоже глядели настороженным взглядом темные щели бойниц, — и вышел на гулкую площадку двора. Такыр двора, растрескавшийся многогранниками, в щелях между которыми зеленели ростки пустынной растительности, казался вымощенным булыжником. Я поднялся по песчаному откосу на стену и пошел узким коридором стрелковой галлереи, спугнув по дороге нашедшую здесь убежище степную лисицу.

Малиновое пламя заката, охватившее западную половину горизонта, предвещало разразившуюся на следующий день песчаную бурю. И там, на западе, за тяжелой грядой пройденных [28] нами песков, в багряное море зари врезались черные силуэты бесчисленных башен, домов, замков. Казалось, это силуэт большого многолюдного города, тянущегося далеко на север, где темнеет абрис суровых хребтов Султан-уиз-дага, замыкающий с севера горизонт. Но мертвая тишина пустыни, предгрозовое молчание песков окружали меня. Этот созданный некогда трудом человека мир был мертв. Замки и крепости, города и жилища стали достоянием воронов, ящериц и змей.

Это ощущение сказочности, призрачности окружающего, забываемое в разгар работ, в оживлении экспедиционного лагеря, неизменно выступало в дни одиноких разведок. Когда я целыми днями бродил один по такырам мертвых оазисов Беркут-калы и Кават-калы, нанося развалины на планшет, — нередко это ощущение становилось особенно острым. Дома и замки VIII и XII вв. стояли иногда почти нетронутые временем. Гладкая поверхность такыров зеленела эфемерной растительностью. Повсюду, до горизонта, поднимались среди песков силуэты построек. Казалось, что ты затерян в каком-то заколдованном царстве, в мире миража, ставшего трехмерным и материальным. Но сказку надо было сделать историей. Надо было прочесть книгу мертвого Хорезма. И год за годом она открывала нам свои новые и новые страницы.

«Земли древнего орошения» Правобережного и Левобережного Хорезма, древние каналы и расположенные на них развалины были известны давно. Сведения о них мы находим уже в отчетах первых русских экспедиций в Хорезм, начиная с отчета капитана Н. Муравьева, посетившего развалины юго-западной периферии Хорезма. Развалины Ташаузской области не раз описывались и зарисовки их публиковались в описаниях военных действий России против Хивы в 1873 г. О древних каналах Левобережья мы найдем немало сведений у Глуховского, Кошнина и других географов. У Каульбарса мы находим первые данные о «землях древнего орошения» ККАССР.

Значительная часть памятников и многие древние каналы были нанесены на географические карты.

После революции «земли древнего орошения» и Ташаузской области ТуркССР и ККАССР привлекли внимание советских хозяйственных организаций, заинтересованных в возможности повторного освоения этих земель. Так «земли древнего орошения» ККАССР стали объектом специального изучения почвоведа Давидовского.

Однако волнующий ученых уже иного десятилетий вопрос о причинах запустения этих земель, несмотря на многочисленность выдвигавшихся по этому вопросу гипотез, оставался открытым.Наука ничего не знала о времени действия мертвых каналов, о времени жизни мертвых городов и селений «земель древнего орошения». Дореволюционные археологические обследования не поднимались над уровнем самых первичных разведок, сделанных, к тому же, не специалистами и никогда не отрывались от границ культурных земель.

Только революция создала предпосылки для широкого развертывания этих исследований.

Еще в 1927 г. Б. П. Денике, возглавлявший коллектив археологов-востоковедов Музея восточных культур, подчеркивал срочную необходимость разворачивания работ в Хорезме, мысля их как естественное продолжение начатых Музеем восточных культур работ в Термезе.

Приступом к археологическим работам в Хорезме мы обязаны А. Ю. Якубовскому, который в исполнение прямого указания В. В. Бартольда1, провел в 1928 — 29 гг. значительные разведочно-обследовательские работы в районе Куня-Ургенча, которым мы обязаны первым систематическим описанием Ургенческого комплекса развалин2. В 1934 г. работы в Хорезме были продолжены экспедицией ГАИМК М. В. Воеводского, проведшего разведки в Южном левобережном Хорезме и первые стационарные работы на развалинах средневекового города Замахшара (ныне городище Змухшир)3.

Работы обеих экспедиций, дав богатейший материал в археологии Средневекового Хорезма (преимущественно XIII — XIV вв., частью XII в.), почти ничего не дали для истории древнего периода. Правда, отдельные вещи — керамика, фрагменты статуэток и оссуариев — и были в числе случайных находок, но скудость этих материалов и хронологическая их неопределимость не позволили сделать из них никаких выводов.

Приступом к исследованию памятников домусульманского Хорезма мы обязаны работникам Узкомстариса Я. Г. Гулямову и Т. Миргиязову, в 1936 г. открывшим и раскопавшим интереснейший оссуарный могильник (наус) на горе Куба-тау близ Мангыта, относящийся к середине I тысячелетия4.

Но для того чтобы с наибольшей эффективностью выявить домусульманские памятники, нужно было оторваться от культурной полосы, войти в пространства пустыни, в мир мертвых [29] городов и призрачных оазисов «земель древнего орошения».

Это диктовалось и опытом экспедиций начала XX века в Восточный Туркестан, где именно развалины в пустыне дали наиболее обильную жатву, и самим характером Среднеазиатской агрикультуры. Интенсивность культуры, густота заселения в пределах орошенной зоны имела своим неизбежным следствием уничтожение или, в лучшем случае, погребение под мощными пластами позднейших наслоений древнейших памятников в рамках культурной полосы. Лишь большие и тяжелые раскопки, связанные со снятием многометровых толщ поздних культурных пластов, давали возможность рассчитывать на открытие слабых следов того, что должно было сохраниться на поверхности земли в районах, запустевших в начале средневековья или еще раньше.

Выход в пустыню, поиски запустевших в возможно более раннее время земель — такова была задача, поставленная нами во главу угла при организации нашей экспедиции.

Исходя из этого, когда в 1937 г. на автора настоящей работы было возложено руководство работами Хорезмской археологической экспедиции ГАИМК, мы выбрали в качестве первоначального объекта исследования земли древнего орошения Турткульского и Шаббасского районов ККАССР.

Уже в 1932 — 34 гг. мы получили от работников КК Научно-исследовательского института (т. Гнеденко и др.) и Музея (т. Бродский и Гиппиус) ряд сведений об этих землях, об обилии и сохранности покрывающих их развалин, о находках в окрестностях совхоза Гульдурсун многочисленных домусульманских монет.

Вместе с тем показания письменных источников позволяли предполагать, что жизнь на такырах «земель древнего орошения» Правобережья оборвалась значительно раньше, чем в большинстве районов Левобережного Хорезма. Переход центра государства в Ургенч в конце X века, сведения ал-Бируни о разрушении Кята Аму-Дарьей5, свидетельство Сам'ани о том, что некоторые из городов Правобережья в его время лежали в развалинах и площадь их распахивалась6, наконец, показание ибн-Батуты о том, что в начале XIV в. по пути из Кята в Бухару, т. е. как раз в районе «земель древнего орошения», не было ни одного селения7, определили наш выбор.

Незадолго до начала работ мы имели возможность ознакомиться по большой статье в газете «Qьzьl Qaraqalpaqьstan» с первоначальными итогами разведок, проведенных на юго-западной окраине «земель древнего орошения» ККАССР (район Гульдурсуна и Наринджана) сотрудниками Узкомстариса тт. Я. Г. Гулямовым и Р. Набиевым, которые еще более укрепили нас в выборе данного района для приступа к планируемой работе.

Проведение археологической разведки «земель древнего орошения» ККАССР в плане расширения разведок Я. Г. Гулямова и Р. Набиева мы возложили на работавшего под нашим руководством аспиранта МОГАИМК А. И. Тереножкина.

Результаты разведок вполне оправдали наш выбор района исследований, дав, помимо новых ценных данных по археологии раннемусульманского Хорезма, первые массовые данные по домусульманской культуре.

А. И. Тереножкиным были открыты и рекогносцировочно обследованы комплексы развалин Беркут кала (VI — IX вв.), Кават-кала (X — XIII вв.), Аяз кала (I — VII вв.), крепости Думан-кала, Джильдык-кала (первые века н. э.), Кош-парсан кала (середина 1 тысячелетия н. э.) и продолжено начатое Я. Г. Гулямовым обследование развалин Гульдурсун, Наринджан (раннее средневековье) и Пиль-кала (близ г. Шаббаса).

В процессе этих работ были проведены давшие интересные результаты рекогносцировочные раскопки маленького замка № 4 (VII — VIII вв.) близ развалин Беркут-кала, двух жилых домов X — XII в. близ крепости Гульдурсун и в комплексе развалин города Наринджана и раннемусульманского, частично сохранившего еще зороастрийские ритуальные черты, могильника в Наринджане, откуда был добыт значительный краниологический материал.

Важнейшим результатом работы А. И. Тереножкина явилась данная им впервые характеристика памятников позднеафригидского времени — VII — VIII вв.

Особенно нужно отметить собранный А. И. Тереножкиным и исследованный нами обильный материал по нумизматике афригидского Хорезма, давший возможность впервые ввести в научный оборот древнехорезмийские монеты — не только как памятник политической и экономической истории, но и как первый памятник древнехорезмийской письменности8.

Успешные разведки 1937 г. явились отправной точкой для широкого развертывания [30] разведочных и раскопочных работ в следующем1938 г.

В экспедиции 1938 г., помимо МОИИМК, приняли участие Исторический факультет Московского университета, Узбекистанский Комитет по изучению и охране памятников материальной культуры (Узкомстарис), Гос. Эрмитаж и Центральный краеведческий музей KKACСP.

Экспедиция работала в следующем составе: начальник экспедиции С. П. Толстов (МОИИМК), научные сотрудники А. И. Тереножкин (МОИИМК), Я. Г. Гулямов (Узкомстарис), архитектор И. Н. Тихомирова (МОИИМК), фотограф Е. А. Поляков (Узкомстарис) и четыре студента-практиканта тт. Старостин и Вальдман из МГУ и тт. Ибрагимов и Малевич с Высших музейных курсов НКПроса РСФСР.

Работы продолжались около 3,5 месяцев (июль — октябрь). Объектом стационарных раскопок явилась укрепленная усадьба VII — VIII вв. Тешик-кала, лежащая на южном конце Беркут-калинского мертвого оазиса. Одновременно под руководством А. И. Тереножкина были проведены раскопки небольшой усадьбы того же времени — «замка» № 34 близ Беркут-кала.

Параллельно с раскопками велось обследование прилегающей территории в радиусе 7 — 10 км. В частности, между Тешик-калой и развалинами г. Наринджана автором и А. И. Тереножкиным были открыты первые стоянки бронзового века.

По окончании раскопок отряд в составе С. П. Толстова, Я. Г. Гулямова и Е. А. Полякова провел разведки наиболее удаленной в пустыню дуги развалин, открыв и обследовав крепости античного времени Кой-крылган-кала, Ангка-кала, Кузы-крылган-кала, Базар-кала, Джанбас-кала, Кургашин-кала, Кырк-кыз-кала, М. Кырк-кыз, Топрак-кала, Кызыл-кала и замок VII — VIII вв. Карга-тышкан-кала. Было продолжено обследование открытого в 1937 г. А. И. Тереножкиным комплекса развалин Аяз-кала.

Работы 1938 года, помимо того что им мы обязаны полным раскрытием характера афригидской культуры Хорезма на базе такого первоклассного памятника, как Тешик-кала, дали нам впервые большой и хорошо датирующийся комплекс античных городищ IV в. до н. э. — V в. н. э. и первые памятники бронзового века Хорезма9.

Работы 1939 года, третьего сезона работ Хорезмской экспедиции осуществлялись в значительно более широком масштабе, чем работы предшествующих двух лет.

В работах принимало участие восемь научно-исследовательских учреждений четырех республик и пяти городов: Московское отделение ИИМК АН СССР, Истфак Московского государственного университета, Гос. Эрмитаж, Гос. исторический музей (Москва), Всесоюзная академия архитектуры (Москва), Узкомстарис, Туркменистанский институт истории, Центральный краеведческий музей ККАССР.

В экспедиции участвовало 16 научных и научнотехнических сотрудников: начальник экспедиции С. П. Толстов (МОИИМК), научные сотрудники археологи тт. С. А. Ершов, С. С. Гасанов (Турк. институт истории), Я. Г. Гулямов, А. Н. Тереножкин (Узкомстарис), Л. А. Ельницкий (Гос. исторический музей), архитекторы В. И. Пилявский и Г.Али-Зада (Всес. акад. архитектуры),художник Н. П. Толстов (МОИИМК), коллекторы Н.А. Сугробов (МОИИМК) и М. Г. Мамлеев (Центр, краев, музей ККАССР), фотограф В. Б.Шапошников, студенты-практиканты А. Я. Абрамович, Н. Н. Вактурская, И.И. Комлев, И. В. Пташникова (Истфак МГУ).

Работа велась около 5 месяцев (июнь — октябрь) и распадалась на 2 части: 1) стационарные работы в зоне земель древнего орошения ККАССР и 2) разведки вдоль обоих берегов Аму-Дарьи менаду Чарджоу и Турткулем и по трассе древнего канала Чермен-яб (в Ташаузской области ТССР).

Объектами раскопочных работ были 2 усадьбы кушанского времени, входящие в комплекс развалин Аяз-кала, развалины крепости кангюйского времени (IV в. до н. э. — I в н. э.) Джанбас-кала и развалины замка № 36 VIII — IX вв. н. э. в комплексе развалин этого периода на Беркут-калинском мертвом канале.

Следует отметить, что во время работ в Джанбас-кала, в окрестностях этой крепости был обнаружен ряд стоянок неолитического, бронзового и раннежелезного века, из которых наибольший интерес представляет неолитическая стоянка Джанбас-кала № 4.

По средней Аму-Дарье обследование шло двумя отрядами. Правобережный, под руководством С. П. Толстова, обследовал развалины Дингли-гыр, Устык, Ильджик, Ак-рабат, Наргыз, Йигит-кала, Кыз-кала, Кок-огуз, Кукертли, Сартараш, Топрак-кала, Эшек-рабат, Даш-кала (№ 1 и № 2), Мешекли-кала.

По левому берегу отряд С А. Ершова обследовал Орта-тепе, Мовыз-ата-тепе, Моор, Таш-акыр, Сен-рабат, Кош-кала № 1 [31] и № 2, Топрак-кала, Уч-керсен, Дая-хатын, Кетменчи, Гугерждели, Байрак-тепе, Дарган, Ак-кала, Джигирибент, Данишер-кала, Чаш-кала, Ата-тюрк-кала10.

Чермен-ябский маршрут (под нашим руководством) дал нам ряд античных и средневековых городищ: повторно обследованный объект работ М. В. Воеводского Змухшир (Замахшар) и Кюнерли-кала и вновь описанные Даудан-кала, Калалы-гыр № 1, Куня-уаз, Калалы-гыр № 2, Кюзели-гыр, Кызылча-кала, Шах-сенем № 1 и № 2, Гяур-кала, Дэв-кала11.

Важнейшими итогами 1939 г. было открытие хорезмийского неолита, стоянок раннежелезного века и городищ ахеменидского времени, а также впервые широко поставленные раскопки памятников античного времени, наиболее интересным результатом которых было открытие «дома огня» в Джанбас-кала, выяснение крайне архаической планировки этого городища, получение в связи с находкой в доме № 1 в Аяз-кала монет Канишки, точно датированного II в. н. э. археологического комплекса и ряд менее значительных данных, добытых в результате раскопок и обследований12.

Работы 1940 года, четвертого полевого сезона работ экспедиции, значительно расширили хронологические рамки ее тематики. Если в предшествующие три года внимание экспедиции было сосредоточено в основном на изучении античных и афригидских памятников, в то время как более ранний и поздний материал затрагивался лишь в порядке рекогносцировок, в 1940 г. центр тяжести работ лежал, с одной стороны, в изучении памятников первобытного Хорезма, с другой — памятников средневековых.

Помимо этого, задачами экспедиции являлось в порядке разведок и обследований: а) по возможности заполнить хронологические пробелы в цепи открытых ранее памятников, чтобы иметь возможность добиться максимально связной характеристики процесса развития материальной культуры Хорезма, б) продолжить исследование древней ирригационной сети правобережного Хорезма и выяснение ее исторической динамики, в) расширить изучаемую территорию за пределы в основном обследованного Верхнего Хорезма, продвинувшись через Султан-уиз-дагские горы в Нижний Хорезм — в область дельты Аму-Дарьи.

В организации экспедиции 1940 г. участвовали, помимо ИИМК, Истфак МГУ, сектор археологии Института истории, языка и литературы УзФАН, Центральный краеведческий музей ККАССР и Всесоюзная академия архитектуры в лице Архитектурного музея и Московский архитектурный институт, выделившие в состав экспедиции своих сотрудников и студентов. Экспедиция работала в следующем составе: 1) Начальник экспедиции С. П. Толстов (ИИМК), 2) пом. нач. экспедиции ст. научный сотрудник Я. Г. Гулямов (УзФАН), архитекторы: 3) В. А. Лавров (ИИМК) и 4) В. И. Пилявский (Ак. архитектуры), 5) художник Н. П.Толстов (ИИМК), 6) фотограф В. И. Котовский (ИИМК),

7) коллектор М. Г. Мамлеев (Центр, краеведческий музей ККАССР), студенты-практиканты: 8) И. В. Пташникова, 9) Н. Н. Вактурская, 10) Т. В. Равдина (МГУ), 11) Э. Биксон, 12) М. А. Орлов, 13) В. И. Пентман (Архитект. институт).

Экспедиция работала с 31.VII по 4.XI 1940 г.

1940 г. дал нам возможность разносторонне характеризовать быт и культуру хорезмийцев неолитической эпохи, обогатил наш материал рядом вновь открытых памятников бронзового и раннежелезного века. Изучение городища Топрак-кала, дав нам стратиграфическую увязку кушанских и афригидских слоев, вместе с тем позволило впервые выявить планировку позднеантичного хорезмийского города. Вновь были открыты античные городища Гяур-кала, Эрес-кала, Ак-тепе, Малая Кават-кала, афригидские Якке-парсан, Кум-кала, Адамли-кала, замки IX — X вв. Буран-кала № 1 и 2 и Наиб-кала, город XII в. Джанпык-кала. Были подвергнуты детальному изучению открытый в 1937 г. мертвый оазис XI — XIII вв. Кават-кала и позднеантичные развалины Думан-кала и Джильдык-кала.

Большой интерес представляет открытие наскальных знаков и изображений в урочищах Чильпык, Кара-тюбе и Беш-тюбе.

Наконец, в 1940 г. была в основном закончена съемка древней оросительной системы Правобережья Верхнего Хорезма, начатая нами в 1939 г.13.

Четыре года работ экспедиции дали в наши руки большое количество памятников, [32] относящихся к различным периодам истории Хорезма. В совокупности они составляют почти непрерывную свиту, охватывающую огромный период около четырех тысяч лет, с IV — III тысячелетия до н.э. до XIV в. н. э.

Мы можем сейчас, с большей или меньшей степенью детальности и точности, расчленить историю культуры первобытного, древнего и ранне-средневекового Хорезма на ряд хронологических периодов, каждый из которых имеет вполне конкретную историко-культурную физиономию.

Я позволю, себе поэтому предпослать нашему изложению сжатую характеристику этих периодов, которая облегчит ознакомление с последующим изложением и найдет в нем свое развернутое обоснование (см. таблицу хронологической классификации памятников в конце текста).

А. ПЕРВОБЫТНЫЙ ХОРЕЗМ

I. Кельтеминарская культура. IV — III тысячелетие до нашей эры. Неолит. Рыболовство и охота. Материнский род, возможно еще с дислокальным браком. Большие овальные дома из дерева и камыша. Круглодонная, богато орнаментированная, окрашенная в красный цвет керамика. Орнамент расположен кольцевыми зонами, заполненными оттисками разнообразных штампов и штриховым рисунком. Ладьевидные сосуды. Кремневый (микролитоидный) и костяной инвентарь. Круглые подвески из камня и раковин, цилиндрические раковинные бусы. Характерные памятники: стоянки Джанбас-кала № 4 и 5.

II. Тазабагъябская культура. II тысячелетие до нашей эры. Бронзовый век. Мотыжное земледелие и пастушеское скотоводство. Материнский род. Образование союзов племен. Тип жилища неизвестен. Плоскодонная, тонкая, окрашенная, орнаментированная штампованным и нарезным узором керамика, сделанная без круга. Основные элементы орнамента незамкнутые треугольники, углы, косоугольные меандры. Пиктографические знаки на скалах. Характерные памятники — стоянки Ангка-кала № 1, Тешик-кала № 1 и 2 и др.

III. Амирабадская культура. Первая половина I тысячелетия до н. э. Раннежелезный век. Земледелие и скотоводство. Материнский род. Укрепление и развитие союзов племен. Длинные глиняные прямоугольные общинные дома. Плоскодонная, темная, слабо орнаментированная керамика с нарезным орнаментом, сделанная без круга. Характерные памятники стоянки Джанбас-кала № 1, 2, 7 и др.

Б. АНТИЧНЫЙ ХОРЕЗМ

IV. Культура городищ с жилыми стенами. Ахеменидское время. Середина I тысячелетия

до нашей эры (VI — IV вв. до н. э.). Постройка больших каналов. Зарождение государства. Вхождение Хорезма в систему империи ахеменидов. «Городища с жилыми стенами», аналогичные «квадратной Варе» Авесты («жилище для людей и загон для скота»). Керамика, сделанная на ручном гончарном круге, с горизонтально-рубчатой поверхностью. Хумы и крупные сосуды с прямым венчиком, с переходом к корпусу в виде прямоугольного уступа. Тесто грубое, с дресвой, обжиг неравномерный. Чаши без дисковидного поддона. Появление красного (на чашах) и белого (на горшках) ангоба. Бронзовые трехгранные стрелы небольших размеров, с выступающей втулкой. Статуэтки «архаического стиля» (богиня, кони). Характерные памятники — Кюзели-гыр, ранний слой Базар-калы.

V. Кангюйская культура. Эллинистическое время. IV век до нашей эры — I век нашей эры. Расцвет кангюйско-хорезмийского государства, городов, ремесел. Укрепленные прямоугольные селения с сохранением общинно-родового уклада. Многокомнатные дома-массивы, группирующиеся в два основных квартала (фратрии). «Дома огня» как сосредоточие общественной жизни поселений.

Отдельно стоящие укрепленные родовые дома-массивы (Кюнерли-кала, Ак-тепе). Планировка городов повторяет планировку селений (дома-массивы, делящиеся центральной улицей на два комплекса, соответствующие фратриям). Черная, красная и светлая с черной и красной раскраской керамика, сделанная на ножном круге. Красный лак, прорезной и раскрашенный орнамент в виде треугольников, спускающихся на плечики сосудов. Хумы с венчиком в виде круглого валика и высокой шейкой, отделенной от корпуса рельефным пояском. Чаши с дисковидным поддоном. Бокалы. Светлая, тонкостенная керамика, сделанная без круга. Сосуды с высоким горлом. Большие блюда с прямыми стенками. Многочисленные статуэтки людей и животных кангюйского стиля. Бронзовые стрелы вытянутых пропорций и крупных размеров. Зернотерки очень крупных размеров. Бипирамидалыше и бочковидные каменные, стеклянные и пастовые, мелкие стеклянные и квадратные пиритовые бусы. Перстни с овальным или круглым глазком. Овальные печати, двусторонние и скарабеоиды, с изображениями всадников, грифонов, гиппокампов, птиц. Кангюйские монеты с имитацией надписи Эвкратида. Характерные памятники Джанбас-кала, Кой-крылган-кала, Малый Кырк-кыз, Кюнерли-кала, Ак-тепе и др.

VI. Кушанская культура. Римское время. II — III вв. н. э. Продолжение расцвета античного Хорезма. Переход от укрепленных общинных поселений к деревням, не имеющим [33] внешних стен и состоящим из отдельных большесемейных усадеб. Резкое выделение усадеб аристократии. Сохранение в городах больших общинных домов-кварталов. Цитадель — замок правителя. Керамика с красным ангобом и лаком и с белым ангобом. Черной керамики нет, раскрашенная исчезает почти совершенно. Появление фрагментов керамики светлозеленого полива. Хумы с низким и прямым венчиком, без шейки. Чаши без поддона. Вьючные фляги с плоским боком. Светлая тонкостенная керамика, сделанная без круга, наряду с более грубой. Дисковидные, грубого теста крышки от котлов с ямочным орнаментом по краю. Бронзовые трехгранные стрелы небольших размеров, со скрытой втулкой. Зернотерки. Появление первых ручных жерновов. Стеклянные бусы и перстни того же типа, что и в кангюйское время. Появление значительного количества каменных, шаровидных и цилиндрических бус (сердолик, халцедон, мрамор, коралл). Характерный памятник — Аяз-кала № 3, средний слой Топрак-кала.

VII. Кушанско-афригидская культура (III — V вв. н. э.). Упадок античной культуры Хорезма. Города сохраняют прежний тип, но к концу периода многие из них пустеют. Переход к расселению замкового типа. Замки с внешними пахсовыми стенами, с кирпичными донжонами в центре или цитаделями с внутренним двором. Квадратно-концентрический план и террасообразное расположение (внутренние дворы повышаются по сравнению с внешними). В керамике постепенный переход от античных к афригидским формам. Упадок ремесленного (городского) керамического производства. Из специфических форм характерны хумы с прямым, высоким горлом, сменяющиеся затем хумами с венчиком, опоясанным двумя сильно выступающими рубцами. Крупные, грубые сосуды и блюда с лепным орнаментом по краю. Двурогие подставки под котлы. Близкие к афригидским кувшины с неорнаментированной, резко сужающейся книзу ручкой. К концу периода античные формы исчезают совершенно. Ранне-афригидские монеты (группа А α). Характерные памятники — Топрак-кала, Якке-парсан, Малая Кават-кала.

В. СРЕДНЕВЕКОВЫЙ ХОРЕЗМ

VIII. Афригидская культура (VI — IX вв. н. э.). Зарождение элементов феодальных отношений при господстве патриархально-рабовладельческого строя на стадии разложения. Резкое сокращение числа городов. Зарождение городов нового типа в виде посадов при замках-усадьбах крупных феодалов (Беркут-кала). Рассеянное расселение отдельными укрепленными усадьбами-замками. Донжоны со сводчатым или массивным цоколем, расположенные эксцентрически (на углу или в середине одной из стен). Гофрировка донжонов полуколоннами без бойниц или с ложными бойницами. Купольные перекрытия, образованные напуском кирпича, на трапецевидных парусах. Очень крупные хумы с овальным в сечении венчиком, орнаментированным косыми насечками или пальцевыми вдавлениями. Тонкостенные водоносные кувшины, с треугольным в сечении венчиком и широкой плоской ручкой, орнаментированной полосками или пальцевыми вдавлениями. Разнообразная, сделанная без круга, керамика. Крупные железные черешковые трехгранные наконечники стрел и дротиков. Большие тонкие ручные жернова. Шаровидные сердоликовые и халцедоновые бусы. Перстни с круглым глазком. Круглые печати различного размера. Афригидские монеты (группа В β). Характерные памятники — Беркут-кала, Тешик-кала (верхний слой).

IX. Афригидо-саманидская культура (IX — XI вв.). Формирование феодальных отношений. Замки без донжонов, но с большим центральным зданием. Стены пахсовые. Угловые башни круглые или квадратные. Гофрировка башен полуколоннами переходного от афригидского к хорезмшахскому типу. Керамика — черная с лепным орнаментом, поливная керамика с раскраской под поливу в теплых красновато-коричневых тонах. Отдельные находки согдийской рельефной керамики саманидского типа. Характерные памятники — Буран-кала, Наиб-кала, «старый город» Наринджана.

X. Хорезмшахская культура (XI — XIII вв.). Расцвет феодализма. Новое освоение заброшенных ранее земель. Новый подъем городской жизни, ремесел, торговли. Резкая дифференциация феодального замка и неукрепленной крестьянской усадьбы. Сохранение большесемейного характера последней. Декоративное перерождение частной фортификации при сильном развитии государственной. Почти полное господство пахсы в строительном деле. Мелкий квадратный сырец, широкое распространение жженого кирпича. Стрельчатая арка.

Каптар-ханы. Гофрировка стен тонкими горельефными полуколоннами со стрельчатыми арками. Подчеркнутая фасадность архитектуры. Развитие портала. В парадных и культовых зданиях декоровка при помощи узорной кирпичной выкладки. Керамика черная с исключительно богатым лепным и резным орнаментом и поливная, где, наряду с подглазурной росписью описанного выше типа, появляются люстр и роспись в тонах холодной гаммы.

Характерные памятники — Кават-кала, Джанпык-кала. [34]

XI. Хорезмийско-джучидская культура. Памятники этого периода экспедицией пока специально не исследовались. Общую характеристику см. в работах А. Ю. Якубовского («Развалины Ургенча», «Происхождение ремесленной промышленности Сарая Берке»). Основные признаки: переход к полихромной изразцовой декоровке парадных и культовых зданий, широкое распространение керамики с бирюзовой, синей, зеленой глазурью. Характерный памятник — Куня-Ургенч.

1 См. А. Ю. Якубовский. ГАИМК — ИИМК и археологическое изучение Средней Азии за 20 лет. КСИИМК VI, 1940, стр. 16 сл.

2 А. Ю. Якубовский. Развалины Ургенча. Л., 1930. Его же. Городище Миздахкан. ЗКВ V. 1930, стр. 551 сл.

3 М. Voyevodsky. A Summary Report of a Khwarizm Expedition. Bull. Amer. Inst. for Iran. Art and Arch. 1938, № 3, стр. 235 — 245.

4 J. Gulam. Otmuz izlari (Arxeologik texsirislar «Gulistan» 1937, № 4, стр. 6 сл.

5 Chronologie Oriental. Volker, стр. 35 ср. Истахри (BGA 1, 301) и ибн-Хаукаль (BGA II, 351).

6 Бартольд. Туркестан 1 (тексты), стр. 53.

7 Voyages d'ibn Batoutah III, стр. 19 — 20 (texte et traduction par Defremery etSanguinetti, Paris, 1885).

8 Предварительные итоги работ 1937 г. см. в статье А. И. Тереножкина, Археологические разведки в Хорезме, СА VI, 1940 и С. П. Толстова, Монеты шахов древнего Хорезма и древнехорезмийский алфавит, ВДИ, 1938, № 4.

9 Предварительные итоги работ 1938 года см. в статьях С. П. Толстова, Древнехорезмийские памятники Каракалпакии, ВДИ 1939 г. № 3 и в КСИИМК 1, 1939 и Я. Г. Гулямова. Qzilqum icida qadimgi madanijat izlari. Sotsialistik Fan va Turmus. 1939, № 7 — 8 и его же Qzilqum icida. Gulistan, 1939, № 6.

10 Итоги работ левобережного отряда см. в статье С. А. Ершова, БДИ, 1941, № 1.

11 Из этих городищ Калалы-гыр № 1 и 2, Кюзели-гыр, Кызылча и Шах-сенем в 1938 г. были посещены архитектором В. И. Пилявским.

12 Предварительные итоги работ 1939 г. см. С. П. Толстов, Древности Верхнего Хорезма. ВДИ 1941, № 1 и его же статью в КСИИМК VI.

13 Кроме цитированных выше работ, итогам Хорезмийской экспедиции посвящен еще ряд статей: С. П. Толстов. Хорезмийский всадник. КСИИМК 1939, 1. Его же. По следам древней цивилизации. Газ. «Известия» 1940,10 сентября и в газ. «Советская Каракалпакия» 1940, 21 — 23 сентября. Его же. Ancient Khorezm «Sowiet Land» 1940, № 3. А. И. Тереножкин. О древнем гончарстве в Хорезме. Изв. УзФАН, 1940, № 6. Его же. Жилые постройки XI — XII вв. н. э. в Кара-калпакской АССР. Изв. УзФАН, 1940, № 7. Его же. К истории искусства Хорезма. «Искусство», 1939, № 2. Посланный нами в Америку по запросу БОКС богато иллюстрированный сводный очерк работ 1937 — 1938 гг. был опубликован Н. Field'ом и Е. Ргоstov'ым в «Ars Islamica», VI, 2, 1939.

<<<ВЕРНУТЬСЯ НАЗАД          ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ>>>
liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня  

© 2006-2009. Права на сайт принадлежат kungrad.com.
При использовании материалов с сайта ссылка на источник обязательна.
Администратор